Маг и его кошка - Лис Алина - Страница 86

— Порка, мой лорд, — монгрел мгновенно подхватил предложенный тон. — Порка и штраф по решению судьи.

Громила стиснул зубы и поднялся.

— Простите, ваша милость, — буркнул он, отводя глаза. — Не признал. Чего вам угодно от старого Пита?

Ха, «старым» этого парня можно будет назвать лет через двадцать, не раньше. Здоровый лоб — я не часто встречаю людей выше себя.

— Ринглус, — бросил я, отыгрывая роль.

— Да, мой лорд! — коротышка засуетился вокруг громилы. — Я имею счастье видеть прославленного Питера Шепарда? У моего господина к вам деловое предложение, которое касается вот этого милого юноши…

Я оставил переговоры полностью на откуп монгрелу. Как показали события последних дней, договариваться с сутенерами, ворьем и прочими отбросами Ринглус умел куда лучше меня.

Мальчишка все еще лежал на песке и смотрел снизу вверх — настороженно и зло. Сальные нестриженые волосы спадали на чумазое лицо. Тощий, мосластый — сплошные локти и коленки. И ребра под кожей можно посчитать даже издали.

— Вставай.

— Зачем? — в высоком голосе прятался вызов.

Я ухватил его за плечо, принуждая подняться, и он охнул от боли.

— Затем, что ты — моя собственность. Я тебя купил… — Я покосился на яростно спорящего с громилой Ринглуса и поправился: — Куплю. Через десять минут.

Его звали Зигфрид. Слишком грозное имя для такого заморенного щенка. Фэйри на три четверти. Мать — монгрел без особых способностей, отец — фэйри из клана Седых Волков. Мальчишке достался талант отца к обороту. Можно сказать, повезло — он превращался в по-настоящему жуткую тварь. Сильную, быструю, способную мгновенно залечивать раны.

Везение было с изрядным душком — обернувшись, Зигфрид терял себя. Неспособный контролировать свою дикую половину, он целиком превращался в монстра, единственным желанием которого были кровь и убийство.

Седые Волки — ребята суровые и помешанные на самоконтроле; убивали таких еще в детстве. Как только выяснялось, что детеныш безнадежен и неспособен сдержать зверя в себе.

Мальчишку спасло все то же сомнительное, гнилое везение. Талант проявил себя поздно, куда поздней, чем у чистокровных собратьев.

Все эти факты, щедро присыпанные душераздирающими подробностями, мое новое приобретение поведало уже на кухне, давясь и чавкая, в попытках запихать в себя как можно больше еды.

Рубище, которое сквалыга Пит Шепард выдал мальчишке, я велел сжечь, как только мы переступили порог. И сразу же направил щенка в ванную. Чистый, он выглядел почти прилично. Капли воды падали с мокрых волос, скатывались по худой, в цыпках шее под ворот слишком большой для мальчишки рубахи.

Отмытые от серой грязи патлы оказались темно-каштанового цвета, на теле обнаружилось с десяток застарелых отметин от кнута и множество синяков и ссадин, а при виде еды у мальчишки сделались такие безумные глаза, что я бы поостерегся становиться между ним и зажаренным на вертеле поросенком.

— Обожрешься — стошнит, — предупредил я его, но он не внял.

Рассказывал Зигфрид профессионально: умело давил на жалость, но не переигрывал. То шмыгал носом и делал умильные большие глаза, то переходил на трагический шепот или хриплый крик. Трясущиеся от жадности руки в потеках жира и ярость, с которой мальчишка впивался в мясо, только работали на образ несчастного сиротинушки.

Впечатляющее вышло выступление. Глаза Франчески подозрительно блестели, и даже Тильда с Ринглусом притихли, слушая, как Зигфрид вспоминает свое тяжелое детство.

Прерывающимся от рыданий голосом невинное дитя поведало, как почти год выживало на стыке Изнанки и человеческого мира. Как способность оборачиваться чудовищем становилась то подспорьем, то проклятьем в борьбе за место под солнцем.

Дальше шла душераздирающая история встречи с культистами. Плен, издевательства и тайная продажа на Арену.

На Арене Зигфрид (а точнее Камбрийский монстр — под этим именем его звериная половина фигурировала на афишах и в списках букмекеров) поначалу прижился. Тварь, в которую он превращался, с одинаковой легкостью рвала на части хищных зверей и вооруженных гладиаторов. Толпа ревела и бушевала в восторге от кровавого зрелища. Но новизна прошла, и постоянные победы приелись зрителям. Тогда распорядитель и решил, что пора научить мальчишку сдерживать свои кровожадные порывы.

— А я не могу так, — зашмыгал носом детеныш. — Я, кады оборачиваюсь, опосля ничего не помню. Ничегошеньки.

— Не помнишь или не хочешь помнить? — насмешливо спросил я, заслужив полный молчаливой укоризны взгляд со стороны Франчески.

Сеньорита любит жалеть убогих.

— Не помню, — буркнул Зигфрид. И отодвинулся подальше.

В самый угол.

— Какая удобная разновидность беспамятства. Отпускаешь погулять свою тень и ни за что потом не отвечаешь.

Безошибочным чутьем дикого зверька этот стервец выделил из четверых взрослых рядом самого жалостливого. Выразительно посмотрел на сеньориту и всхлипнул.

— Элвин! — возмущенно воскликнула Франческа. — Зачем ты так? Он же совсем ребенок.

Я раздраженно повернулся. Смешно, честное слово.

— Сеньорита, не лезьте в дела, в которых ни гриска не понимаете. Если так хочется поплакать над печальной историей, сделайте это в уголочке.

Зря я это сказал. Как будто забыл, какой она становится, когда защищает других.

— У тебя совсем нет сердца.

— Зато есть мозги. — Я ухватил мальчишку за подбородок, заставляя поднять голову: — Скольких ты убил?

Он посмотрел на меня взглядом умильного щеночка, за что получил оплеуху.

— Я тебе не сердобольная дамочка. Скольких?

Мальчишка отвел глаза:

— Четверых.

— А если подумать и вспомнить как следует?

Вот теперь в черных глазах мелькнула злость. Настоящая, не то что все эти дешевые ужимки.

— Не помню. Больше двадцати, — даже голос мальчишки погрубел и охрип, стоило ему бросить притворяться.

— Людей?

Кивок.

— А фэйри?

Он помолчал, потом выдавил:

— Восемь точно… может, больше.

— Вот такой милый ребенок, — прокомментировал я, обращаясь к Франческе. Девчонка слушала, прижав ладонь ко рту, словно пыталась удержать внутри крик.

— Ты… тоже убийца, — выдавила она.

— Верно подмечено, сеньорита. Рыбак рыбака…

Я снова повернулся к мальчишке. Тот, перестав изображать ласкового щеночка, как-то резко распрямился и даже словно раздался в плечах. Острые локти больше не казались трогательными, в движениях проявилась опасная, гибкая сила.

Талант же! Вот как он это делает?

— Что запускает трансформацию?

— По-разному. Когда злюсь. Или больно. Или обидно.

— А обратную?

— Не знаю. Я не помню… правда не помню, ваша милость. Когда прочухивался, так меня Пит всегда полосовал. Потом с неделю пластом лежишь, рука у Пита тяжелая… — он снова шмыгнул носом.

— А до Арены ты как приходил в себя?

Зигфрид зажмурился и прошептал едва слышно:

— На трупах, ваша милость.

Несмотря на весь спектакль, он все-таки был жертвой своего опасного таланта. Но жалеть его я не собирался.

Так же, как не собирался вышвыривать за дверь, чего Зигфрид, похоже, всерьез опасался после своих откровений.

— Мальчишке нужна дисциплина, — сказал я Ринглусу после того, как отнес осоловевшего от сытного ужина малолетнего убийцу в кровать. — Пусть учится владеть собой.

— Это возможно?

Я пожал плечами:

— Подчинить свою тень? Не знаю. У меня получилось. У других Стражей тоже. Хотя насчет Фергуса еще вопрос, кто кого подчинил.

Легкий скрип половиц со стороны двери заставил обернуться. Ну точно — как и думал.

— Франческа, хватит подслушивать. Иди сюда.

Она приблизилась, крадучись на мягких лапах. Готовая в любой момент сорваться и выскочить. Как будто ее кто-то собирался гнать или бить.

Кошка…

— Что для этого нужно? — спросила Тильда.

— Понятия не имею. У всех было по-разному.