Знаменитые расследования Эркюля Пуаро в одном томе (сборник) - Кристи Агата - Страница 174

Всю дорогу он пребывал в глубокой задумчивости.

Когда мы добрались до нашей квартиры, он остановил меня у двери гостиной.

– Внимание, Гастингс! Что-то мне это подозрительно… Позвольте, я войду первым.

Он так и сделал и, к моему недоумению, не стал нажимать на электрический выключатель пальцем, а использовал для этого старую галошу. Затем он обошел гостиную, как настороженный кот, внимательно всматриваясь, ни к чему не прикасаясь, явно ожидая подвоха. Я некоторое время наблюдал за ним, послушно стоя на пороге.

– Но все же в порядке, Пуаро, – сказал я наконец, потеряв терпение.

– Похоже на то, друг мой, похоже. Но следует убедиться.

– Вздор, – буркнул я. – Я разожгу камин в любом случае и закурю трубку. А, наконец-то я вас поймал! Спички последним брали вы и не вернули их в держатель, как обычно! А меня за это постоянно ругаете!

Я протянул руку к спичкам. Я еще слышал предостерегающий крик Пуаро… увидел, как он метнулся ко мне… моя рука коснулась спичечного коробка…

Затем – вспышка голубого огня… рвущий уши грохот… и темнота.

Я очнулся и увидел знакомое лицо нашего старого друга, доктора Риджвэя, склонившегося надо мной. Выражение кратковременной радости скользнуло в его глазах.

– Лежите, не двигайтесь, – мягко сказал он. – С вами все в порядке. Это был взрыв.

– А Пуаро? – пробормотал я с трудом.

– Вы у меня дома. Все в порядке.

– Пуаро? – повторил я. – Что с Пуаро?

Он понял, что мне необходимо все знать и дальнейшее увиливание от ответа пользы не принесет.

– Вы каким-то чудом уцелели, но Пуаро… нет.

С моих губ сорвался яростный крик:

– Но он не умер? Не умер?!

Риджвэй склонил голову, его лицо исказилось страданием.

С энергией отчаяния я оттолкнулся от постели и сел.

– Пуаро может умереть, – прошептал я. – Но его дух жив. Я закончу его работу! Смерть Большой Четверке!

А потом я упал на спину и потерял сознание.

Глава 16

Умирающий китаец

Даже теперь мне трудно писать о тех мартовских днях.

Пуаро – уникальный, неподражаемый Эркюль Пуаро – мертв! Это была воистину дьявольская идея – соединить заряд взрывчатки со спичечным коробком, который, без сомнения, привлек бы его взгляд, и Пуаро поспешил бы положить вещицу на место… и таким образом вызвал бы взрыв. Но так уж случилось, что катастрофу вызвал я и мучился теперь бесплодным раскаянием. Как и сказал доктор Риджвэй, я лишь чудом не погиб, получив только легкую контузию.

Хотя мне и казалось, что я очнулся почти сразу же после взрыва, на самом деле прошло больше двадцати четырех часов, прежде чем я вернулся к жизни. И только к вечеру следующего дня я смог с трудом дойти на подгибающихся ногах до соседней комнаты и горестно взглянуть на простой сосновый гроб, содержавший в себе останки одного из самых замечательных людей, каких когда-либо знал этот мир.

С того самого момента, как ко мне вернулось сознание, я думал об одном: отомстить за смерть Пуаро, начать безжалостную охоту на Большую Четверку.

Я был уверен, что доктор Риджвэй придерживается той же идеи, однако, к моему удивлению, добрый целитель оказался куда как равнодушен к ней.

– Возвращайтесь в Южную Америку, – таков был его совет, повторяемый при каждом удобном случае. Я спросил, почему он считает попытку мести бессмысленной. И со всей присущей ему вежливостью и мягкостью доктор пояснил: если уж Пуаро, неподражаемый, великий Пуаро потерпел неудачу, что может сделать обычный человек вроде меня?

Но я стоял на своем. Если оставить в стороне вопрос о том, обладал ли я достаточной квалификацией для подобного дела (и между прочим, замечу, что я далеко не полностью был согласен с его точкой зрения по этому поводу), я, в конце-то концов, так долго работал с Пуаро, что полностью постиг его методы и чувствовал себя способным продолжить расследование с того места, на котором остановился Пуаро; и вообще для меня это стало вопросом чести. Моего друга подло убили. Мог ли я спокойно вернуться в Южную Америку, не сделав хотя бы попытки поставить убийц перед судом?

Я объяснил все это и многое другое доктору Риджвэю, который выслушал меня с полным вниманием.

– И тем не менее, – сказал он, когда я умолк, – мой совет остается прежним. Я искренне убежден, что и сам мсье Пуаро, будь он здесь, настаивал бы на вашем возвращении. И я умоляю вас, Гастингс, – умоляю его именем – оставить эти безумные идеи и вернуться на ваше ранчо.

На это можно было ответить лишь одним-единственным образом, и он, печально покачав головой, не добавил больше ни слова.

Прошел месяц, прежде чем я окончательно встал на ноги. К концу апреля я добился встречи с министром внутренних дел.

Поведение мистера Кроутера весьма напоминало поведение доктора Риджвэя. Министр отнесся к моим замыслам отрицательно и в то же время старался меня утешить. Вместо того чтобы поблагодарить меня за предложенную помощь в расследовании, он твердо отказался от моих услуг. Бумаги, переданные ему на хранение моим другом, оставались у него, и министр заверил меня, что он предпринимает все необходимые меры, чтобы справиться с надвигающейся угрозой.

И этим мне поневоле пришлось удовлетвориться. Мистер Кроутер закончил встречу настоятельным требованием: он хотел, чтобы я вернулся в Южную Америку. В целом я счел наш разговор совершенно непродуктивным.

Думаю, мне следовало бы описать похороны Пуаро. Это была торжественная и трогательная церемония, а количество присланных венков оказалось просто невообразимым. Цветы прислали и люди высшего общества, и бедняки, и вся страна, приютившая моего друга-бельгийца, скорбела вместе со мной. Я же, стоя на краю могилы, искренне страдал, вспоминая различные приключения и все те счастливые дни, которые мы провели вместе с Пуаро.

К началу мая у меня был готов план кампании. Я понял, что не могу сделать ничего лучше, кроме как следовать схеме Пуаро и продолжать сбор информации о Клоде Дарреле. Поэтому я дал объявление в несколько утренних газет. И вот как-то раз, сидя в маленьком ресторанчике в Сохо, я просматривал газеты, ища отклик на свой призыв, и вдруг увидел небольшую заметку, повергшую меня в ужас.

В ней очень коротко сообщалось о таинственном исчезновении мистера Джона Инглза с борта парохода «Шанхай» вскоре после его выхода из марсельского порта. Хотя погода была отличной, высказывалось предположение, что данный джентльмен каким-то образом упал за борт. В конце заметки упоминалось, что мистер Инглз долгое время служил в Китае и имел немалые заслуги.

Новость была весьма неприятной. Я увидел в смерти мистера Инглза зловещий знак. Ни на одно мгновение я не поверил в предположение о несчастном случае. Инглз был убит, и его смерть лишь доказывала могущество проклятой Большой Четверки.

Пока я сидел там, ошеломленный новым ударом, и так и эдак обдумывая происшедшее, я вдруг обратил внимание на поразительное поведение человека, сидевшего напротив меня. До этого мгновения я не обращал на него внимания. Это был худощавый темноволосый мужчина средних лет, с болезненным цветом лица, с небольшой остроконечной бородкой. Он сел за мой стол так тихо, что я почти не заметил его появления.

Но то, что он сделал теперь, было странно, чтобы не сказать больше. Наклонившись вперед, он намеренно насыпал соль на мою тарелку – четырьмя маленькими кучками по краю.

– Извините меня, – произнес он унылым голосом, – но предложить незнакомцу соль означает развеять его печали, так говорят в некоторых странах. Конечно, может оказаться, что это бессмысленно. Но я надеюсь, что это не так. Я надеюсь, вы будете рассудительны.

Потом он с многозначительным видом повторил операцию с солью, на этот раз насыпав ее на свою тарелку. Символ 4 был настолько ясен, что об ошибке и речи не шло. Я внимательно всмотрелся в незнакомца. Он ничем не напоминал ни молодого Темплтона, ни лакея Джеймса, ни других сыгранных им персонажей – и все же я ничуть не сомневался, что передо мной сам устрашающий Номер Четвертый. Лишь в его голосе мне послышалось нечто напоминающее незнакомца в плотно застегнутом пальто, посетившего нас с Пуаро в Париже.