Святой Илья из Мурома - Алмазов Борис Александрович - Страница 91

Умело подливал масла в огонь Рейнборн, забрасывая в мятущуюся душу Святополка семена уверенности, что именно он, Святополк, по смерти Владимира должен быть правителем Киева и всех земель, ему подвластных. Ибо он — старший! Старший сын Владимира! Он по Промыслу Божию должен быть властителем высокого стола киевского.

   — Ничто, ничто не проходит бесследно! — шептал, стоя на молитве, воевода Илья. — Любая обида, любой грех нераскаянный — семя зла и горя! Во зле рождён Святополк — зло от него прорастёт. Во зле рождён Ярослав, отмстителем за мать явится он. Но как об этом сказать князю? Горе мне! — шептал старый воевода. — Тягота немыслимая — провидеть горести будущие и не уметь сказать о них. И не уметь отвратить их.

Он как-то пытался сказать о своих предчувствиях князю, но тот слушать не стал. И Муромец понял с ужасом, что и князь всё провидит, а ничего поделать не может! Потому как чем больше у смертного власти над смертными, тем бессильнее он...

Как не мог Ярополк убиенный остановить рать, идущую на землю древлянскую убивать брата его Олега, так не может и Владимир ничего изменить в державе своей. Не властны бо власти предержащие! Вот тогда пал Илья на колени перед Владимиром и, целуя землю у ног его, просил отпустить.

   — Почто оставляешь меня? — спросил, наклоняясь к нему, князь.

   — Не оставляю, — ответил со слезами Илья. — Не оставляю, но как был воином твоим, так и буду.

   — Так служи! Добрыня стар стал, а ты ещё в силах! Я тебе своё войско отдам. Служи.

   — Беды грядущие войском не остановить, — сказал Илья. — Не в миру бо ныне битва идёт, не в миру!

И как показалось Илье, князь понял, что он хотел сказать. Не в мире видимом грех копится, но невидимо горой вырастает и обрушивается на главы людские войнами, гладом, мором и трусом... Эту гору невидимую, но ежечасно давящую душу, отмолить, удержать стремился воин Христов Илья.

Князь пристально вгляделся в глаза Ильи, приблизив лицо своё к его лицу, точно в сердце заглянуть хотел. И отпустил...

Илья продал все доспехи свои: и меч, и копие боевое, и все орудия, и лук разрывчатый, и стрелы, и всё, что надлежало воеводе. Оставил только снятый с булавы калдаш, привесив его на ремень, по монашескому обычаю.

В день воскресный, после службы в Десятинной новостроенной церкви, обрядился он в белую рубаху и порты сермяжные, как простолюдин, разулся и босой пошёл через весь Киев к пещерам киевским. Боевые товарищи его следовали за ним, одаривая встречных деньгами, поднося им чарки мёда и давая на заедку кутью... как по покойнику. Илья же шёл, кланяясь и прося прощения у всех встречных за то, что обидел кого ведением либо неведением, словом либо делом... Так обошли они все концы Киева. Отовсюду валом валил народ. Не ради дармовой выпивки, но ради славы воеводы Ильи — заступника киевского и военачальника изрядного, богатыря и трудника за язык словенский и за все народы...

Выходили изрубленные калики, выходили горожане, выходили соратники-воеводы, выносили на руках детей малых. Многие падали перед Ильёю на колени и поминали битвы и сступы с врагами, милость к раненым и рабам-полоняникам.

И ведомо было всем, кого спас Илья, кого освободил, кого вылечил, кому милостыню сотворил... Весь Киев благословлял Муромца. Прошёл он кварталами хазар, иудеев и народов степных, что лепились к киевским стенам в посаде, — и там высыпал народ на улицу, прощаясь с воеводой...

Когда же истощилась казна и сухо стало в бочках с мёдом, когда последние зёрна кутьи рассыпали для птиц, шагнул Илья-богатырь в узкие врата обители монашеской, во чрево земное, в самую глубь её, где чаял не только душе своей усталой спасение, но битву новую с врагом сильным за народ православный...

По сроку отпущенному прошёл он краткое послушание и, принимая постриг великий, полз к престолу Господню и трижды протягивал бросаемые игуменом ножницы... пока наконец не был отпет от мира и не воскрес в мире монашествующих с новым именем — инок Илия.

В те же поры пришла в Киев весть, которую, как смерти, ждал и боялся Илия: Ярослав в Новгороде отложился от отца своего, Владимира Киевского, и отказался платить ему дань.

Глава 12

Страстотерпцы Борис и Глеб

Не на покой, не на отдохновение ушёл вглубь гор Киевских инок Илия, но на битву новую, пополнив собою ещё немногочисленную рать молитвенников за Русь православную, которые денно и нощно противостояли молитвами и подвигом своим монашеским силам тьмы, стремящимся побороть молодую державу. Противостоять этим силам в миру можно было только всенародной жаждой справедливости, общим хотением истины.

Но мирские дела отвлекают мирянина, суета дневная не даёт ему направлять свои мысли и устремления всечасно на главное... Иное дело — монах, иное дело — затворник печорский, добровольно отсёкший от себя мир и, казалось, даже телесное существование своё. Поэтому и происходили с Илией чудеса. Он перестал ощущать своё старое, грузное и уже полное немощей тело. Постоянная в пещерах тьма не мешала ему ясно видеть не то, что стояло перед глазами, но всё, что проходило перед мысленным взором его. В тишине и одиночестве его исчезло время, и он мог легко странствовать и в прошлое, и в будущее.

Однако явилось и другое: всякое зло, творимое там, над толщей горы, в миру, он воспринимал остро, как собственную физическую боль, и едва не кричал от неё. Предвидел он страшное зло, грядущее в мир от Святополка...

И не мог сохранить молитвой княжичей Бориса и Глеба, потому что так уготовано Господом...

Предвидел будущее и князь Владимир, но по-своему, по-мирски, по-княжески. Умом государственного деятеля он вызнал всю гибельность для Руси планов Святополка — все умышления его противу назначенного в наследники стола киевского княжича Бориса — и, как мог, старался этим замыслам помешать.

Чувствуя, что не сегодня завтра разрешится чем-то напряжение в державе, он, как мог, усилил Бориса, отдал ему лучшую дружину, сделав предлогом для этого малый набег печенегов, который такими силами отражать было не нужно.

   — Куды ему столько войска! — ворчал Добрыня, едва передвигавший больные, опухшие от водянки и старости ноги. — Всех воев отдал! А Киев с чем оставил?

   — Не в Киеве судьба Руси вершиться будет, но по всей державе, — отвечал князь.

После смерти Анны стал он и сам придерживаться чина вдовца. Строго стал держать посты, ходить к исповеди. И в нём явился некий дар предвидения... Именно предвидения дела мирского... Илия провидел, а Владимир — предвидел и пытался мирским деланием беду отвратить.

   — Пущай у Бориса вся рать будет, — сказал он.

И даже простодушный Добрыня понял, что не верит Владимир в мир между братьями.

Пытался князь оградить Бориса, Глеба и всю державу от Святополка. Поэтому нежданно нагрянули в Туров нарочитые его дружинники и взяли под стражу Святополка и Рейнборна и заточили обоих в темницу киевскую. Думные бояре принялись с пристрастием допрашивать челядинов Святополка, и много зла им открылось. Святополк фактически уже переметнулся к Польше, и только ждал своего часа, чтобы пойти на переворот в державе и сбросить с высокого стола князя Владимира.

   — Ну, вот и ладно! Вот и ладно... — приговаривал Владимир, выслушивая всё, что доносили ему после ночных допросов бояре. — Вот мы ему голову-то и открутим!

Но в пещере киевской, во тьме, плакал инок Илия:

   — Зачем? Зачем ты, князь, зло к себе приблизил? Зачем злом наполнил сердце своё? Как болезнь чёрную, привлёк ты к себе Святополка, не ведая будто, что зло прилипчиво, как чума... И ты уже полон им.

Поэтому не удивила Илию весть, что Ярослав, от Киева отложившись, перестал отцу дань платить.

Для Владимира эта весть тоже не стала неожиданной. Ждал он, когда, рождённые в ненависти и грехе, дети Рогнеды пойдут на него. И, услышав весть об измене Ярослава, словно обрадовался. Молодо пробежался он по теремным покоям. Молодо сбросил чёрные одежды вдовца. И, словно вернувшись на тридцать лет назад, явился перед воеводами в доспехе воинском.