Святой Илья из Мурома - Алмазов Борис Александрович - Страница 68

Монахи прошли вершиной холма, благословили крестившихся и скрылись, опять уйдя под землю в бесконечные переходы пещер своих... Но явление их, вышедших словно бы из самых глубей земных, потрясло киевлян...

Что-то совсем новое происходило на этой земле, помнившей и Кия — воеводу славян древних, и Дира — князя их, и Аскольда — варяга, конунга, сокрушившего Царьград, и убившего его старого Олега; помнившей Игоря, Ольгу — первомолитвенницу за русов и народ православный...

   — Здравствуй, Илья-богатырь! — услышал Илья звонкий голос. Он оглянулся. Мальфрида — Малуша, мать князя киевского, с двумя подростками-внуками поднималась, тяжело ступая, от воды по берегу на кручу Киевскую. — Давно я тебя не видела!

Илья молча пал перед нею на колени.

   — Да полно тебе! — сказала старуха, смеясь. — Вон ты каков вблизи-то! Здоров! Здоров! А то я всё на тебя из терема гляжу. Ноги-то уж плохо ходят. Спасибо, Ярослав помогает.

   — Век за вас Бога благодарю, благодетели мои, — сказал Илья.

   — Да полно! — сказал Малуша. — Ты князю служи. Служи! На нём — благодать богов... То есть Божия! — опять засмеялась Малуша.

Илья глянул на княжичей. Оба подростка смотрели на помост, где с князем, держащим крест, стояла в роскошном византийском уборе княгиня венчанная — Анна.

Двое худощавых подростков волчьими глазами глядели на неё.

   — Ярослав, — позвал Илья, не догадываясь, кто из двоих кормил его, когда пребывал он в заточении.

Один из подростков посмотрел на него.

   — Помнишь ли меня? Ты ведь мой спаситель.

   — Помню, — сказал ломким мальчишеским голосом синеглазый и тощий мальчик. — Это ты меня позабыл. Не приходил ко мне...

   — Да что ты, благодетель мой! Денно и нощно Бога за тебя молю. А что приходить? Приходил, да ты, вишь, в Полоцке был, а я — по заставам. Сколько лет не видались!

   — Да вот нас крестить привезли! — сказал Ярослав. — А мать болеет — не поехала.

   — Как же теперь тебя величать? — спросил Илья. — Кто ты в крещении?

   — Да вроде Георгием, — сказал княжич недобро. — Но Ярослав я! — выкрикнул мальчишка. — Ярослав — это моё имя.

И воевода Илья Муромец увидел в синих глазах, В бледности лица мальчишки — Рогнеду. И кровь варяжскую — холодную, непримиримую...

«Вот она, крамола грядущая, — подумалось ему. — Не простит княжич Владимира, не простит никогда».

Ярослав, прихрамывая, повёл бабушку к терему Илья смотрел им вслед, и не стало в его душе радости.

Ибо увидел он большие беды в державе новой, рождённой ныне.

Вечером факелы горели по улицам киевским, пели и гуляли новокрещёные русы и славяне. Но тихи и темны были кварталы еврейские и хазарские на Подоле киевском. Там крещения не приняли, и что принесёт оно этим жителям киевским и подданным князя, не ведали, но боялись... Боялись погромов, обид кровных, боялись неизвестности...

Поутру несколько хазарских семей, погрузив детей и скарб на возы, подались в дальний путь к болгарам камским, державшим, как и хазары, закон исламский. Иудеи же пребывали в Киеве, ибо с падением Тьмутаракани бежать им стало некуда.

Однако большинство киевлян крестилось, искренне желая приобщиться к вере Христовой. В городе, который фактически уже давно был христианским, куда со времён Ольги бежали все гонимые в Хазарии и в степи христиане, где издавна были киево-печорские православные монахи, некрещёными оставались только русы, давно утратившие связь со своими предками иного, чем славяне, корня. После изгнания варягов они совсем «ославянились», то есть забыли язык старины и стали говорить на общем для Киевского княжества славянском языке.

Вероятно, среди крещённых Владимиром они составляли большинство. Поэтому понятие «Крещение Руси» сперва обозначало единственно — крещение потомков этого племени, но поскольку издавна они занимали ключевые посты в управлении княжеством и когда-то составляли большую часть дружины, то и территории, подвластные им, именовались Русью, хотя сквозь глубину веков смутно различается их племенная река Рось, — вероятно, район первоначального поселения этого племени. Так или иначе, но ко времени крещения и особенно после него княжество Киевское всё чаще именуется Русью...

Одни историки считают это племенным названием, другие — общим для скандинавов, живущих на юге: «рос», «руд» — красный, слово, применимое к южной стороне территорий, контролируемых викингами. Есть и иные версии. Важно, что с крещения исчезает племенное различие между степняками и киевлянами, ибо в то время вопрос, какой ты веры, означал и кто ты, и с кем ты.

Принятые во время крещения новые православные имена навсегда стёрли границу, во всяком случае в документах, между русами и славянами. Не стало ни Фарлафов, ни Стемидов, не Третьяков, ни Первуш... а появились Фёдоры, Степаны, Тимофеи да Петры... Кто же они были по крови, уже никого не интересовало. «Мы от рода христианского», — отвечали дети разных племён, связывая с этим понятием прежде всего мирные свои труды, основой которых был труд землепашца. Потому и вытеснило новое слово «христианин» старое славянское «оратай» и явило его в понятии «крестьянин».

По весне, точно забыв всё, что происходило в Новгороде при установлении культа Перуна, двинулся туда с дружиной Добрыня — крестить новгородцев. Сломленные борьбою с Добрыней ещё несколько лет назад, новгородские язычники всё же оказали яростное сопротивление христианизации. Совсем не по-христиански вымещая на них старые обиды, действовал Добрыня. Кровью и пожарами был отмечен путь его. Новгород был крещён, но не сломлен, и долго пришлось работать христианским проповедникам, чтобы загладить сотворённое Добрыней.

Киевские воеводы встали против принудительного крещения, понимая, что так недолго и войну религиозную в неокрепшем государстве начать. Поэтому насильно более никого в веру не обращали. И христианство медленно, но много быстрее, чем если бы его принимали не добровольно, пошло по Руси. Этому движению не могли помешать ни княжеские указы, ни дворцовые распри, ни сопротивление части славян, приверженных прежним культам и старым своим богам. Медленно и навсегда христианство завоёвывало души и сердца, неся новую мораль, новое понимание справедливости, сплачивая разные племена и народы в единый народ.

Глава 6

Печенеги

   — Печенеги! Печенеги! — Дозорный доскакал до секрета и свалился с коня. — Зажигай сигнал!

Костровый высек трясущимися руками огонь, запалил приготовленный и сухой, сберегаемый под попоной войлочной, сигнальный костёр. Пламя пыхнуло, затрещал хворост. Костровой плеснул в огонь дёгтя. Повалил чёрный дым. Два воина торопливо принакрыли дым попоной и, подсобрав, выпустили сигнальный клуб в голубое небо. Второй, третий... Они поднялись в сёдла, когда увидели, что по степи их сигнал подхвачен и передаётся дальше.

А степь уже гудела под кременными копытами печенежских коней. Шли орды крепких и жаждущих крови и грабежей воинов. Шёл храбрый и жестокий степной народ. Шёл на славянские селища, на городища русов, шёл на только что принявшее крещение Киевское княжество. Шли орды язычников и мусульман.

   — Печенеги! Печенеги идут!

Сорок лет не слышала степь такого грохота конных дружин. Со времён старой Хельги — регины русов — не наваливала такая напасть на правый берег Днепра.

Богато снаряженные оружием, прибывшим из Византии, сравнительно немногочисленные, но очень хорошо организованные, беспредельно храбрые и воинственные, печенеги смогли воплотить давнюю свою мечту. Пойти в поход на Киев.

Это была расплата за грабительский набег на Корсунь. Владимир, крестясь, думал, что опасность миновала и корсунцы мстить не будут. Они и не мстили, но маховик ответного удара, запущенный давно и умело, обрёл инерцию, поднялся в ход, и теперь его нельзя было остановить. Оружие, полученное из Крыма, требовало применения. Сталь жаждала крови.