Портрет незнакомца. Сочинения - Вахтин Борис Борисович - Страница 63

Войдя, Афанасий Иванович решительно пошевелился обнять Надю, но та уклонилась, да так ловко, что вроде бы просто не поняла его движения и отшагнула зажечь в прихожей свет. Так что не получилось не то что обнять — даже за руку поздороваться.

— Есть хотите? — спросила Надя.

Афанасий Иванович есть не хотел совершенно — его быт, быт хозяйственного руководителя, налажен был превосходно. Утром шофер привозил его по дороге на завод в ресторан при заводской гостинице, где все официантки были ему всесторонне знакомы, знали его меню и расписание, накрывали для него заранее столик — он им покровительствовал в делах житейских, они его опекали всячески, а кое с кем из них у него были отношения не только в сфере питания; обедать он ездил туда же, а ужинал у себя в кабинете — традиционный кофе со сливками, сыр и печенье готовила ему и подавала секретарша.

— Очень, — ответил он Наде, решив, что ничто так не сближает, как совместная трапеза.

— А выпить?

— Что у тебя есть? — заинтересовался Афанасий Иванович.

— Коньяк есть, шампанское, — сказала Надя, и в ее голосе Афанасий Иванович услышал несомненную гордость хозяйки.

— А водка? — спросил он.

— Тоже есть, в холодильнике.

— А ты выпьешь?

— Шампанского. Идите в комнату, я в кухне накрою.

В комнате Афанасий Иванович увидел сразу икону, которая висела, однако, не вызывающе, а скромно, на стене, без ризы и украшений — так висели иконы у многих друзей Афанасия Ивановича, увлеченных коллекционированием этих предметов седой старины. На столике заметил он книги, штук пять-шесть, все, кроме одной, в старых переплетах. Он взял верхнюю — «В поисках за Божеством» какого-то Николаева, издание еще дореволюционное. Открыл наугад, стал читать — ничегошеньки из того, что ему попалось, он никогда не знал даже понаслышке.

Автор писал витиевато, «с явной претензией на доморощенную философию», как раздраженно подумалось Афанасию Ивановичу, который решил, однако, что это все-таки не такая галиматья, как та, которой он накушался из уст Горюновой за последнее время, — этот никому не известный Николаев был похож на ученого, потому что на страницах внизу часто имелись сноски.

Ужин был приготовлен на славу. Афанасий Иванович, хотя и был сыт, с удовольствием ел кусок великолепной вырезки под сметанным соусом, запивая его коньяком «Армения».

— Где ты такое мясо достала? — спросил он.

— Мясник знакомый образовался, — опять с гордостью ответила та.

— А еще какие знакомые образовались?

— А вам что требуется, Афанасий Иванович?

— В каком смысле?

— Знакомые мои вам зачем надобны?

— Чтобы послать их подальше! — вырвалось вдруг у Афанасия Ивановича.

— За что?

— А просто так! — Афанасий Иванович выпил еще одну рюмку. — Молода ты еще со всеми знакомиться!

— Да, — сказала Надя, и ее большие глаза стали вдруг огромными. — Мне бы таких, чтобы к Богу дорогу искали, а я бы их просвещала.

— Надо вперед смотреть, не оглядываться…

Афанасий Иванович от укора этих глаз, коньяка и воспоминаний, от уединения с Горюновой в этой квартире совсем потерял голову и протянул Наде руку ладонью вверх — открыто, но не как нищий:

— Когда едем во Дворец бракосочетания?

Увы, Горюнова уважительного внимания на великодушную плоскость ладони не обратила, смотреть на Афанасия Ивановича перестала и сказала не то чайнику на плите, не то сковородке:

— На столбе мочала…

— Я готов и с начала, — попал в рифму Афанасий Иванович. — Нет вопроса.

— Что это вам не терпится, Афанасий Иванович? Думаете, за десять дней вернулось мое к вам прежнее отношение?

— Тяжело мне, пойми, — со всей откровенностью прошептал Афанасий Иванович.

— А вы почаще лекарство принимайте ваше, легче будет.

— Какое лекарство?

— Которым пользуетесь. То самое…

«Кто? Как? Где?» — заметались мысли Афанасия Ивановича. Нет, никому он о своем «лекарстве от любви» не говорил, это точно…

— Каким — тем самым? — с вызовом спросил он.

На лице Нади появилось неприятное ему выражение. «Сейчас гадость скажет», — подумал Афанасий Иванович.

— Я ведь брякну, Афанасий Иванович…

Афанасий Иванович быстро считал, понимая, что многое сейчас можно выиграть… Нет у нее доказательств, нет и быть не может — значит, надо, это он с юности усвоил, до конца стоять на своем.

— Брякать ты можешь, но нужны доказательства, — сказал он.

— Доказательства чего, Афанасий Иванович?

Он почувствовал, что краснеет. Этой способности он прежде за собой не знал.

— Афанасий Иванович, — сказала Горюнова потупившись, — спасибо, что предлагаете мне за вас выйти, спасибо, что говорите, будто любите меня. Ведь о любви к себе слушать приятно, правда. Только, простите, не верю я, что вы меня любите. Когда любят, разве такое лекарство употребляют? Или, может быть, я в этих делах не все понимаю?

Но Афанасий Иванович решил ведь стоять до конца.

— О каком лекарстве ты болтаешь? — спросил он надменно.

— Да о женщинах, с которыми вы спите, чтобы меньше хотелось спать со мной!

«Брякнула-таки», — чуть не до слез восхитился Афанасий Иванович.

— Так и знал, — сказал он, — что ты на это намекала. Кто это тебе наврал на меня?

— Вы сами это так называете.

— Где, когда?

— А разве нет?

— Почему не отвечаешь? Где? Когда?

— Мне подумалось, Афанасий Иванович, что вы именно это сейчас должны делать и именно так свой разврат называть… Может, я ошиблась? Скажите по совести…

— Наговариваешь, а потом «по совести» с тобой говори. Конкретно — о чем ты спрашиваешь?

— Эх, вы, — с досадой махнула рукой Надя. — Киссинджер…

Вечер был испорчен. Вскоре Надя недвусмысленно дала понять своему гостю, что ему пора, и тому пришлось удалиться. На сей раз он сделал это с достоинством, боясь рисковать, так как чувствовал, что один ложный шаг — и все кончится полным разрывом, уйдет она и из квартиры, и из его жизни навсегда, а такое поражение даже представлять себе он не желал.

На улице он оглянулся. Высоко над головой светились ее окна, как ему померещилось, не то голубым, не то янтарным светом, и в этом особенном их сиянии увидел он ее глаза. Поморщившись, он отогнал это несуразное видение и заставил себя думать как можно конкретнее о ее, как он назвал это, молочно-восковой спелости.

После этого визита поплелись их отношения, как старушка в гору. Афанасий Иванович материально продолжал Наде помогать и регулярно посещал ее, возил в кино и даже в театры, каждый раз имея намерение добиться своего и каждый раз уходя ни с чем. Лекарство от любви он употреблял в огромных дозах, однако без всякого видимого результата.

В одно из своих посещений Афанасий Иванович не выдержал и закричал:

— Да кто же мы, в конце концов, по-твоему, друг для друга, черт побери?! Да не крестись, не раздражай меня! Надо же договориться!

— Настоящий мужчина, Афанасий Иванович, никогда заранее ни о чем не договаривается…

— И все-таки?

— Вы мне предложение сделали, получается, что вы почти что жених мой…

— Как это — почти жених?

— Претендент и соискатель. Ответа ждете.

— Вроде мясника? Или еще кого-нибудь?

— Точно, — вдруг совсем по-детски развеселилась Надя. — Вы как один из женихов, а я вроде Пенелопы! А вдруг вы окажетесь самим Одиссеем, временно замаскированным под соискателя?

— Прялки я для тебя не припас…

— Афанасий Иванович! Если вы даже подумать посмеете всякое там насчет денег и квартиры, то я не знаю, что сделаю!

— Не думаю я про это, — отмахнулся Афанасий Иванович.

— Знаю… Потому и не безнадежный вы человек…

Дня два обдумывал Афанасий Иванович этот разговор и решил, что Горюнова все-таки любит его — нервно, обиженно, но любит… Стало быть, надо менять тактику и опять штурмовать вторую, неожиданно образовавшуюся линию обороны, а для начала достать охапку роз, пару бутылок получше да привезти подарок побогаче.