Портрет незнакомца. Сочинения - Вахтин Борис Борисович - Страница 167

Китаю при сохранении в нем нынешней системы не удастся до конца XX столетия сколько-нибудь существенно повысить жизненный уровень населения, не удастся удовлетворить до сытого благодушия «ядро» акционеров, трутней, тем более — всю активную часть акционерного общества. Понятно, что ненависть этого «ядра» к России основана на глубокой необходимости для китайского правящего класса уничтожить внешнюю опасность своему существованию; уничтожить даже в том случае, если Россия не будет предпринимать ничего враждебного по отношению к Китаю, а будет просто существовать как заразительный пример. Конфликт этот исторический, он хорошо показывает, что ждет человечество в случае распространения таких систем, как в Китае — его ждут новые войны, новая враждебность между странами.

Разрешить конфликт между Китаем и СССР может либо упадок России до уровня Китая, либо подъем Китая до уровня России, либо изменение в одной из этих стран общественной структуры.

Конечно, не только Россия — бельмо на глаз у китайских «кадров». Они ненавидят и США, и Англию, и Японию, а и Канаду, они ненавидят весь развитый мир (развивающийся им пока не соблазн и не в угрозу).

Удивительным образом замаскированные системы все о себе так или иначе выбалтывают — нужно только просто читать то, что ими о себе пишется, а не хитроумничать вокруг написанного. И в документах времен «культурной революции» мы неоднократно встречаем эту мысль — о сгибании всемирной выи под ярмо идей Мао Цзедуна.

Слушать китайские передачи скучно, нестерпимо скучно, но в этой тягомотине, может быть, главный смысл и заключается — особая фантазия заключается, которой предается ограниченность, та специфическая тоска ее и серая безысходность, которая черной тенью ложится на души самых пламенных революционеров в минуты наивысшего горения, вспомните их «вечно усталые глаза», воспетые их же лакеями.

Вот эта стихия серости, ни белое, ни черное, — безысходное, это многословие и косноязычие не дающейся в руки мысли (а не дающейся, может быть, потому, что и нет ее, этой мысли), это страдание посредственности и сквозит всегда из бесконечно длинных пропагандистских материалов. Вспомните Блока:

И серый, как ночные своды,

Он знал всему предел.

Цепями тягостной свободы

Уверенно гремел.

Миллионы хунвэйбинов видели ясную цель — обновление по маоистскому образцу всего мира в ближайшие четверть столетия — даже сроки мировой революции указывали. В Китае никто не скрывал в те годы, что цель маоистов — утверждение идей (и, добавим, власти) своего вождя, свой партии повсеместно на земном шаре — а с тем и увековечивание существующей в Китае системы, консервация ее на тысячи лет. За словами о мировой революции, об освобождении народов стояла реальная задача китайских аппаратчиков: ликвидировать потенциальную для себя опасность — разнообразие мира.

Конечно, это нереальная задача, однако и внутренняя политика (гонка вооружений), и внешняя (сталкивать других, держась до поры в стороне) проводится и будет проводиться именно с этой целью.

Получается, что сугубо рационалистические соображения приводят к тому же выводу, что и историко-психологические — к выводу об исторической неизбежности смертельного столкновения между Россией и Китаем.

Может быть, Бирнамский лес не пошел потому, что растет этот лес не на земле России, а за ее пределами…

Какая связь между нашим прошлым и грядущей войной с Китаем?

Парадокс заключается в том, что паразиты и тунеядцы из ядра управляющих, держащиеся на страхе подданных, сами не меньше дрожат от страха, чем запуганная ими страна.

Боже мой, это же целая поэма — страхи сильных мира сего! Часть страхов у них общечеловеческая, но часть — благоприобретенная на посту.

Первый страх — за свою физическую шкуру, за свое ухоженное тело, вдоль и поперек врачами выстуканное и просвеченное. Трясутся над своим здоровьем — особые у них больницы, поликлиники, санатории, врачи. Заграничные драгоценные — на вес золота — лекарства в первую голову — им, все лучшее, что есть — им. А больницы у них какие — смердам, валяющимся по 5-20 человек в палате, и не снилось такое и не мечталось! В больницах «для начальства» и двухкомнатные палаты для одного предусмотрены. Конечно, и тут не все в ажуре — врачей в такие больницы подбирают «по анкете», а «анкетные» — они, увы, не лучшие, лучшие где-то там особыми путями возникают, через талант какой-то. Ну что ж, в крайнем случае лучших на консультации привозят, нужно — всех лучших привезут, сколько надо — столько и привезут, хоть из Италии, хоть из Америки.

Здоровье — первый шкурный страх, а второй — боязнь злоумышленников. Вон сколько народу везде шастает, а среди него — агенты сионизма, империализма, маоизма, экстремисты, душевнобольные, эти, как их, которые самолеты угоняют, пираты. И каждый в тебя пальнуть может, и бомбу бросить, и какой-нибудь железякой огреть, и просто с ерундой прицепиться, достоинство твое оскорбить. Их, по улицам ходящих, много, а властвующих-то — один. А тут еще охранники что ни день страсти-мордасти рассказывают — то в США стреляли (они-то, американцы, думают — одиночка! мы-то знаем — везде заговоры, везде чья-то рука, везде банды, везде круги, слои, клики и классы! где один — так ищи многих и обрящешь), то — мамочка-мать! — у нас в Эстонии! а то псих у самого Кремля стрельнул! А вот еще и арестовали христианских социалистов каких-то (с русскими, представьте себе, фамилиями), а у них знаете что в карманах? А записные книжки у них в карманах, а в книжках — номера начальственных автомобилей! Что, страшно? То-то!

И от этого страха самые главные — в роях охраны, а кто поменьше — забиваются в норы загородных дач, в углы автомашин. Как живет, с кем общается, дружит, за столом выпивает, что думает, что сказал — полная и кромешная тайна. Восторженно вспоминают, как сорок пять лет назад бесстрашный Киров своими ногами шел в Смольный и его видели люди. Кто с тех пор ходил пешком по улицам? Из вождей, конечно?

А третий страх — тот же, что и у подданных, — вдруг посадят? Конечно, он уверен, что его-то совершенно не за что, он «свой», мыслей собственных никогда не то что не высказывал, а и вообще не имел, слов сомнительных не повторял, анекдотов даже про тещу не рассказывал, первым ни в чем не был, только вторым, третьим и так далее, обо всем, что могло бы заинтересовать, доносил исправно, — и куда следует, и по начальству, — словом, «свой», по всем деловым, политическим и нравственным качествам — «свой», а вдруг? Вдруг по ошибке — и сцапают? Лес рубят — щепки летят?

Правда, от этого страха отходят постепенно. Не совсем еще отошли, но в значительной мере. Настолько осмелели, что между собой (впрочем, в основном, в Москве, провинция еще остерегается) уже и анекдот про главного расскажут, и реальность обсудят — как она есть, а не как полагается ей быть теоретически и пропагандистски, и вообще порой послушаешь — куда попал?! Такие люди завтра же легко и спокойно все вокруг приведут в соответствие со здравым смыслом — ведь они и положение в стране знают, и злобы в них вроде бы нет, и решения проблем им известны. Но завтра выходит такой «на работу» — и куда все подевалось? И говорит, и делает прежнее, то, что вчера считал глупым, отсталым и вредным. Оказывается, вчера это просто так — в своем кругу поболтали; одно дело — за обеденным столом да во хмелю (и наутро общий стон — «поменьше бы пить, а?!»), совсем другое — за столом казенным или в президиуме. И вот что забавно: такому скажешь про его двуличие — искренне и смертельно обидится. Не понимает. Не разрешает себе понять — страшно. А иной так и поймет, и сознательно в акционерное общество служить отправится, сознательно на неправую сторону встанет — выгодно. Бывает и такое — без легкого хлеба остаться тоже страшно.