Портрет незнакомца. Сочинения - Вахтин Борис Борисович - Страница 160

«Надо было спешить просвещением, ибо необходимое сближение с иностранцами, признание их превосходства вело к презрению своего и своих; узнавши чужое и признавши его достоинство, начинали уже тяготиться своим, старались освободиться от него. Мы видели, что русские люди, посланные Годуновым за границу, не возвратились в отечество; но и внутри России в описываемое время русский человек решился высказать резко недовольство своим старым и стремление к новому, чужому. Около 1632 года сказан был такой указ от великих государей князю Ивану Хворостинину: „Князь Иван! известно всем людям Московского государства, как ты был при Расстриге в приближении, то впал в ересь и в вере пошатнулся, православную веру хулил, постов и христианского обычия не хранил и при царе Василии Ивановиче был за то сослан под начал в Иосифов монастырь; после того, при государе Михаиле Федоровиче, опять начал приставать к польским и литовским попам и полякам, и в вере с ними соединился, книги и образы их письма у них принимал и держал у себя в чести; эти образы и письмо у тебя вынуты, да и сам ты сказал, что образы римского письма почитал наравне с образами греческого письма; тут тебя, по государской милости, пощадили, наказанья тебе не было никакого, только заказ сделан был тебе крепкий, чтоб ты с еретиками не знался, ереси их не перенимал, латинских образов и книг у себя не держал. Но ты все это забыл, начал жить не по-христиански и впадать в ересь, опять у тебя вынуто много образов латинского письма и много книг латинских, еретических; многие о православной вере и о людях Московского государства непригожие и хульные слова в собственноручных письмах твоих объявились, в жизни твоей многое к христианской вере неисправленье и к измене шаткость также объявились подлинными свидетельствами: ты людям своим не велел ходить в церковь, а которые пойдут, тех бил и мучил, говорил, что молиться не для чего и воскресение мертвых не будет; про христианскую веру и про святых угодников Божьих говорил хульные слова: жить начал не по христианским обычаям, беспрестанно пить, в 1622 году всю Страстную неделю пил без просыпа, накануне Светлого воскресенья был пьян и до света за два часа ел мяское кушанье и пил вино прежде Пасхи, к государю на праздник Светлого воскресенья не пошел, к заутрени и к обедни не пошел. Да ты же промышлял, как бы тебе отъехать в Литву, двор свой и вотчины продавал, и говорил, чтобы тебе нарядиться по-гусарски и ехать на съезд с послами; посылал ты памяти Тимохе Луговскому и Михайле Данилову, чтобы тебя с береговой службы переписали на съезд с литовскими послами. Да ты же говорил в разговорах, будто на Москве людей нет, все люд глупый, жить тебе не с кем, чтоб тебя государь отпустил в Рим или в Литву; ясно, что ты замышлял измену и хотел отъехать в Литву, если бы ты в Литву ехать не мыслил, то зачем было тебе двор свой и вотчины продавать, из береговой службы переписываться на Литовский съезд? Да у тебя же в книжках твоего сочинения найдены многие укоризны всяким людям Московского государства, будто московский народ кланяется св. иконам по подписи, хотя и не прямой образ: а который образ написан хоть и прямо, а не подписан, тем не кланяются, да будто московские же люди сеют землю рожью, а живут все ложью, приобщенья тебе с ними нет никакого, и иные многие укоризненные слова писаны навиршь (стихами): ясно, что ты такие слова говорил и писал гордостью и безмерством своим, по разуму ты себе в версту никого не поставил, и этим своим бездельным мнением и гордостью всех людей Московского государства и родителей своих обесчестил. Да в твоем же письме написано, государево именованье не по достоинству: государь назван деспотом русским, но деспота слывет греческой речью — владыка и владетель, а не царь и самодержец, а ты, князь Иван, не иноземец, московский природный человек, и тебе так про государев именованье писать было непристойно; за это довелось было тебе учинить наказанье великое, потому что поползновение твое в вере не впервые и вины твоей сыскивались многие; но по государской милости за то тебе наказанья не учинено никакого, а для исправленья твоего в вере посылан ты был под начал в Кириллов монастырь, в вере истязан и дал обещание и клятву, что тебе впредь православную веру, в которой родился и вырос, исполнять и держать во всем непоколебимо, латинской и никакой ереси не принимать, образов и книг латинских не держать и в еретические ученья не впадать. И государи, по своему милосердному нраву, милость над тобой показали, из Кириллова монастыря велели взять тебя к Москве и велели тебе видеть свои государские очи и быть в дворянах по-прежнему“».

В этой короткой новелле все права человека в России в то время и — увы — в наше время тоже.

Еще об одном беглеце, Воине Нащокине, приводит Соловьев любопытную историю, как нельзя лучше рифмующуюся с нашими сегодняшними делами:

«Сын его (боярина Афанасия Нащокина. — Б. В.) уже давно был известен как умный, распорядительный молодой человек, во время отсутствия занимал его место в Царевиче-Дмитриеве городе, вел заграничную переписку, пересылал вести к отцу и в Москву к самому царю. Но среди этой деятельности у молодого человека было другое на уме и на сердце: сам отец давно уже приучил его с благоговением смотреть на запад постоянными выходками своими против порядков московских, постоянными толками, что в других государствах иначе делается и лучше делается. Желая дать сыну образование, отец окружил его пленными поляками, и эти учителя постарались с своей стороны усилить в нем страсть к чужеземцам, нелюбви к своему, воспламенили его рассказами о польской воле. В описываемое время он ездил в Москву, где стошнило ему окончательно, и вот, получив от государя порученья к отцу, вместо Ливонии он поехал за границу, в Данциг, к польскому королю, который отправил его сначала к императору, а потом во Францию. Сын царского любимца изменил государю-благодетелю!»

Нащокин уведомил царя о беде и ждал опалы. Но беспокоился он напрасно — Алексей Михайлович опалы на отца не положил и даже ответил немедленно утешительным письмом, в котором, среди прочего, писал:

«А тому, великий государь, не подивляемся, что сын твой сплутал: знатно то, что с малодушия то учинил. Он человек молодой, хощет создания владычня и творения рук Его видеть на сем свете, яко и птица летает семо и овамо, и, полетав довольно, паки ко гнезду своему прилетает: так и сын ваш помянет гнездо свое телесное, наипаче же душевное привязание от св. духа во святой купели, и к вам вскоре возвратится».

И, действительно, вернулся Воин Афанасьевич через несколько лет в отечество — вот, поди же ты, и там, за границей, стошнило ему! И что это русскому человеку везде тошно, нигде не чувствует он покоя и счастья? И почему это мы, русские, так недовольны постоянно и собою, и другими, и все маемся и ищем чего-то абсолютного, окончательного? И на меньшее, чем всеобщее, всемирное братство навсегда, никак не согласны?..

Да, хватит, хватит заглядывать в прошлое. Отметим, что наш народ на протяжении всей своей сознательной истории постоянно выделяет такое особенное настроение — порицать, отрицать и отвергать то, что его окружает, то, что он видит не только в своем отечестве, но и на всей земле. Этому настроению поддаются все — «от ямщика до первого поэта мы все поем уныло» — и этого настроения избежать не удавалось, пожалуй, никому («черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом» — это наш первый поэт сказал, поэт, которому мы и языком родным обязаны-то!). Это настроение рождает разнообразную жажду, в том числе жажду политических изменений — и добиваться того, что жаждет, наш народ бросается с неудержимой яростью, сметает все с лица своей земли, сам едва не сметается — и спустя сто лет с изумлением видит, что находится там же, где был, а политические и всякие прочие улучшения и изменения опять необходимы, опять манят, опять перед ним, как овес перед мордой осла. И снова тянутся к этому овсу робкие губы, снова с них срываются первые нежные, как «мама», слова: «…прав бы… законы бы соблюдать… рабами не хочется быть…».