Авалон: Хроники Бессмертных (СИ) - Ермаков Антон - Страница 124

     Дварфы, собрав на поле брани всех павших воинов, замуровали своих погибших собратьев в могучих и прекрасных белых гробницах, укрытых в отрогах Зеркальных гор, как то было у них в обычае, чтобы ни люди, ни время более не тревожили умерших и не нарушали вечный покой их отважных душ. Эти бесстрашные воины отправились в своё последнее путешествие, окруженные небывалым почётом, сложив головы в величайшей из битв своего времени.

     Тела убитых друмлинов, горгулий и зомби сложили в один огромный курган, подальше от человеческих глаз, на восточных берегах Великого Озера. Страшным чёрным холмом возвышалось то место, и дварфы не дали ему ни имён, ни названий, ибо слишком горестные воспоминания обо всём случившемся навсегда остались в памяти Малого народа. Даже много поколений спустя, когда всё собранное обратилось в прах и тлен, на том месте не проросло ни единого куста и ни единой травинки. Оно оставалось чёрным и безжизненным, словно огненная злоба навеки поселилась в том краю, не желая затягивать старую рану и порождать новую жизнь.

     А пока что искусные лекари народа дварфов принялись лечить и врачевать ушибы, ссадины, порезы и ранения, используя свои чудные, но невероятно действенные секреты целительства, известные лишь им. Они помогали лучше любых человеческих таблеток: люди обо всем этом либо никогда не знали, либо уже давно позабыли.

     Дварфы-врачеватели за пару дней быстро поставили на ноги весь Авалон, исцелив их не только телесно, но и духовно: из памяти будто ушли все самые страшные воспоминания о войне, и боль от потерь притупилась, превратившись из горестной скорби в светлую печаль. Лишь два ранения беспокоили всех более остальных: рука Семёна никак не хотела заживать – рана от стрелы была слишком серьезной, хотя дварфы, надо признать, сделали всё, что могли. Кровь, несмотря на повязки, часто начинала струиться снова, и лекари предположили, что наконечник стрелы мог быть отравлен, однако определить точное наличие или отсутствие яда в ране они не сумели. Позже Сене всё-таки пришлось обратиться в травмпункт, соврав, что напоролся на арматуру. И его родители, и врач, видимо, поверили: вряд ли кто-либо из них мог догадаться, что послужило истинной причиной увечья.

     Марии тем временем убирали с лица ожоги. Дварфы прикладывали к коже самые разнообразные примочки и пропитанные успокаивающими травяными отварами бинты, но так как ранение было магическим, оно очень плохо поддавалось лечению. К вечеру уходящего дня, когда Маше в любом случае нужно было вместе с друзьями возвращаться домой, кожа всё-таки приняла более-менее сносный вид и уже не казалась такой красной и воспалённой. Правда, лицо выглядело заметно отекшим – такой уж получился побочный эффект от лечения.

     Возвращаться в обычный мир было очень странно и непривычно. Все, о чем не успели распорядиться, оставили на усмотрение Алексиса – в отсутствии Авалона руководить восстановительными работами должен был он. Друзьям понадобится долгий отдых, но, тем не менее, они собирались вернуться в Нифльхейм как можно скорее – как только восстановят собственные силы. Уже пройдя через Портал (который им удалось отыскать с большим трудом), Малиновской всё ещё казалось, что на неё из кустов вот-вот выскочит клыкастый друмлин или набросится какая-нибудь сумасшедшая горгулья. Только увидев вдали такие родные и знакомые огни московских окон, от сердца немного отлегло.

     Когда друзья разбрелись-таки по своим квартирам, всем, кто жил с родителями, естественно, влетело по первое число. Ещё на подходе к дому Машин телефон ожил, а потом она получила пугающее смс: «Абонент «Мама» звонил вам 38 раз». Конечно, ведь она обещала ей, что вернётся вечером следующего дня! Теперь неизвестно, чего бояться больше – пережитого или того, что ей только предстоит пережить.

     Ольга Александровна то кричала, то плакала, потом снова кричала и снова плакала. Маше в тот вечер пришлось выслушать очень многое в свой адрес, но общий смысл был таков: дочь загуляла, испортилась и совсем отбилась от рук. Она недисциплинированная и безответственная. У Малиновской в ушах ещё долго стояли мамины вопли: «Вот был бы жив отец, он бы тебе такого не позволил!». Когда мама, в довершение ко всему, разглядела её опухшее и отекшее лицо, она твердо уверовала в то, что её дочь явно злоупотребляет спиртным в непозволительных количествах, если ничем похуже. К счастью, она и в страшном сне не могла предположить, каким было лицо её любимого ребёнка всего пару дней назад!

     На этом, вроде бы, можно было и закончить нудные профилактические беседы, но Маша, жутко уставшая, опустошенная и утомленная бесконечными допросами на тему «где ты была всё это время?», с дуру брякнула: «Спасала мир!», отчего Ольга Александровна окончательно рассвирепела и запретила дочери на целую неделю покидать дом, за исключением поездок в институт.

     – Я лично позвоню твоему декану и спрошу, так ли уж хорошо ты закрыла прошедшую сессию, как мне рассказывала! – слышался с кухни мамин голос ещё и час спустя. – Теперь я сильно в этом сомневаюсь!

     Марии было абсолютно всё равно. В самой глубине души она была даже немного рада запрету покидать родной дом: после всего пережитого не хотелось ни гулять, ни общаться, а уж такие мелочи, как пропущенные пары и несданные зачёты казались просто-напросто не стоящей внимания ерундой.

     Малиновская сидела у окна в своей комнате, крепко сжимая в руках кружку горячего чая, и думала, думала, думала… Она могла быть загрызенной огромным друмлином; могла погибнуть от лап ужасных горгулий; её мог проткнуть любой из мертвецов своей острой пикой, застелить из арбалета или бог знает что ещё; в конце концов (об этом даже страшно было вспоминать) Маша чуть не сгорела заживо от рук своего собственного бывшего друга! Так неужели же теперь она будет волноваться из-за всяких мелочей? О чем вообще можно переживать в мире, где у тебя есть еда, теплая и сухая постель, надежная крыша над головой, а твоей жизни ничто не угрожает? Какой же всё-таки я была глупой…

     Маша прислонилась лбом к холодному стеклу, и, усмехнувшись самой себе, тихо смотрела, как кружат за окном маленькие снежинки, падая и пропадая в полузамерзших мутноватых лужах…

     * * *

     На календаре стояло двадцать шестое марта. С момента битвы пролетело чуть менее двух недель, и в наступивший пятничный вечер Авалон – впервые полным составом после всего приключившегося – собрался у Антона дома, чтобы обсудить всё то, что произошло, а также то, чему только предстоит случиться.

     Какие бы потрясения ни происходили вокруг, в его маленькой и уютной квартире на шестом этаже всё оставалось по-прежнему: чистота и идеальный порядок. Для самого Антона это было некоей приятной особенностью – знать, что где-то в мире имеется место, где ничто не может и не должно измениться. Каждая вещь всегда находится на специально отведённом для неё пространстве. Например, старые книги, которые стояли на навесных полках ровно и аккуратно, будто солдаты в строю.

     Когда все расселись (большей частью на полу), Антон принёс с кухни большую коробку с эклерами, политыми белым шоколадом, и друзья по очереди извлекали из неё вкусное лакомство, увлечённо жуя. Слава забрал себе сразу два эклера – так, на всякий случай.

     – В замке начаты большие восстановительные работы, я забегал туда вчера вечером на пару часов, – с воодушевлением сообщил Антон, облокотившись на заваленный бумагами письменный стол – пожалуй, единственное место, вносящее диссонанс в его привычную цитадель правильности и порядка. – Разумеется, они не слишком скоро завершатся… учитывая масштаб разрушений. Но, думаю, всё будет хорошо. В крайнем случае, Алексис за всем присмотрит, – оптимистично закончил он.

     – Ну, окна и стены, допустим, можно починить, – Маша, осторожно положив голову Насте на плечо, поджала губы, – а что же делать со всем тем, что непоправимо сломано, разрушено или сожжено?

     – Да уж, картины, статуи и мебель утеряны безвозвратно, – согласилась Таня. – Хорошо хоть, что мы удержали этих тварей, не дав им пробраться наверх – иначе бы весь Нифльхейм целиком испоганили!