Мы – плотники незримого собора (сборник) - Брэдбери Рэй Дуглас - Страница 44

Как я уже сказал, будь Шоу жив сегодня, он осмелился бы поучать гравитацию, выговаривать Конгрессу, упрекать бездельников и всезнаек, которые ничего не проповедуют. Затем он уселся бы в ракету и стартовал, с целью обогнать все космические корабли, летящие со скоростью света, и кричал бы:

– Если я не Дух Святой, то кто же еще?

На что мы, провожая его взглядом, ответили бы:

– Если ты не Господь Бог, то ты сойдешь за него, пока суд да дело.

Говоря так о Шоу и Научной Фантастике, мы затем должны привести Гектора Берлиоза в сопровождении его громоподобных барабанов и батальона духовых, чья Фантастическая симфония вполне могла бы вполне называться Симфонией Невероятного Будущего. Ибо именно Берлиоз не только мастерски писал короткие рассказы, но и создал выдающуюся автобиографию. В своем очерке «Эвфония, или Город музыки», из книги статей и очерков «Вечера в оркестре», он совершает редчайший прыжок в будущее. В этом повествовании он воображает некий город в 2344 году, где все обитатели до единого исполняют музыку, поют или играют, либо экспериментируют с акустикой и звуком.

Ну и что с того? Я предлагаю катапультировать Шоу из могилы, чтобы он столкнулся в небе над Флоридским заповедником космической жизни с Берлиозом, запущенным в полет аналогичным образом – пусть они приземлятся у ближайшей заброшенной пусковой башни, дабы расцветить сие великое древо праздничными нотами и огнями. Здесь Берлиоз сочинил бы архитектонику Эвфонии и продирижировал бы на раскаленной площадке на закате в канун Исхода симфонию Отправления и Прибытия, чтобы нас, освобожденных от земного тяготения, раскрутила центробежная сила планетарного маховика и бесповоротно вышвырнула на Центавра, где произойдет возрождение и утверждение бессмертия Человечества, как обещал, предсказал и описал Дж. Б. Ш., по прозвищу Шарлатан. И если сердце и кровь Мафусаила не пустятся вскачь в кругосветное путешествие, то я сдаю свою интуицию в химчистку.

Залог того, что наши плоть и кровь будут заброшены к далеким мирам – воображение человека, а не только сноровка и экспериментаторство, сила необузданных желаний, неутолимая жажда и фантастические мечтания. И не одни лишь нелепые случайности, а бодрствующая интуиция, планирование, построение и кульминация.

Берлиоз и сам Шоу могут позволить Шоу написать трактат, стихи и пролог, затем усилить их вдвое цимбалами и лунными барабанами и время от времени – сталкивать Берлиоза с подиума, чтобы тот подчинял себе оркестр, а затем соскакивал в зрительный зал, уже в качестве музыкального критика композитора, хора и Человека со Стреляющей Бородой. Оттуда Шоу мог бы совершить прыжок в ближайший планетарий, дабы сообщить Космосу и Богу и Всему Доминиону о межпланетных возмущениях и уменьшениях. Итак, на громадной арене Космической Истории – услышанный сценический шепот, исходящий из суфлерской будки, где притаившийся Дж. Б. Ш. мог бы стать хореографом Моисея с чистой скрижалью, Христа, готового исчезнуть из могилы как великая иллюзия, и Теории Большого взрыва, изображенной в виде несуществовавшего хлопка из пугача.

Возможно ли осуществить такое? При тщательном проектировании мы могли бы сплавить Шоу с Берлиозом на флоридских дюнах после 2001 года. Они же, в конце концов – Основоположники Благоговейного Ужаса. Молодняк – Спилберг, Лукас и Кубрик – всего лишь Промоутеры. Они не создали Вселенную. Это Шоу парил над просторами, чтобы оплодотворить космические яйца.

С его Мафусаиловым разумом, пережившим его тело, он был целым комитетом, который сотворил не пресловутого верблюда, а Ламаркова жирафа.

Шея у которого, кстати, никогда не перестанет расти!

2001

Библиотека

Комнату наводнили cанинспекторы с опрыскивателями, от которых разило дезинфекцией, полицейское начальство, яростно сверкающее жетонами, люди с железными факелами, истребители тараканов толпились, бормотали, кричали, нагибались, тыкали пальцами. Книги низвергались грохочущими лавинами. Книги рвали, раздирали, расщепляли, как бруски. Целые цитадели и башни из книг разлетались вдребезги. По окнам стучали топоры, шторы опадали в клубах черной пыли. За дверью молча стоял мальчик с золотистыми глазами, закутанный в бледно-голубое сари, за спиной которого маячили его ракетный папа и его пластмассовая мама. Санинспектор изрекал указания. Доктор наклонился.

– Он умирает, – еле слышно прозвучали слова на фоне всеобщего гвалта.

Дезинфекционная команда подняла его на носилках и понесла по разгромленной комнате. Книги загружались в переносную мусоросжигалку, они потрескивали, взмывали ввысь, сгорали, корчась и скручиваясь, исчезая в бумажном пламени.

– Нет! Нет! – возопил мистер А. – Нельзя! Нельзя! Это последние в мире экземпляры! Больше не осталось!

– Да-да, – машинально утешал его санинспектор.

– Если вы их спалите, других не будет!

– Мы знаем, знаем. Закон, знаете ли, закон, – отвечал санинспектор.

– Болваны! Кретины! Ослы! Остановитесь!

Книги камнепадом обрушивались в корзины, их выносили наружу. Потом ненадолго включался пылесос.

– Когда книги сожгут, последние книги… – мистер А. слабел, – останусь я один и моя память. А когда я умру, все пропадет. Сгинет навеки. Мы все исчезнем. Темные ночи и Хеллоуины, белые костяные маски и скелеты в шкафах, все-все Амброзы Бирсы и Эдгар-Аланы По, Сет и Анубис, Нибелунги, Артуры Мейчены, Лавкрафты и Франкенштейны, и черные, кружащие в воздухе, летучие мыши-вампиры, Дракулы и Големы. Все канет в небытие!

– Мы знаем, знаем. Пропадет. Погибнет, – шептал чиновник.

Мистер А. смежил веки.

– Обратится во прах, сотрется в порошок. Раздирайте мои книги, жгите мои книги, вычищайте, потрошите, выбрасывайте. Выкапывайте гробы, кремируйте, избавляйтесь. Убивайте нас, ну же, убивайте, ибо мы суть холодные замки в ночи, паутина, раздутая ветром, суетливые пауки. Мы двери на немазаных петлях, мы – хлопающие ставни, мы темень кромешная, необъятная – десять миллионов черных ночей в одной мозговой извилине! Мы – сердца, погребенные в убиенных опочивальнях, сердца, горящие под половицами. Мы лязг цепей и легкая вуаль, призрачные заколдованные, давно почившие прекрасные дамы на величественных лестницах замка, плывущие, расплывчатые, дуновения ветерка, шепоты, стоны. Мы – «Обезьянья лапка»[14], мы – катакомбы, бульканье амонтильядо в бутылке и кирпичи, скрепленные раствором. И – три желания. Мы – фигуры в плащах, стеклянные глаза, окровавленные рты, острые клыки, узорчатые крылья, мертвые листья в холодных черных небесах, белесая волчья шерсть поутру. Мы – стародавние времена, которым не суждено вернуться на землю. Мы – налитые кровью глаза, мы – молниеносные кинжалы и пули. Мы – всё что ни на есть жестокого и черного. Мы – злые ветры и тоскливо падающий снег. Мы – октябрь, сожигающий землю, спекающий прах. Мы – языки пламени. Мы – сизые печальные дымы. Мы – морозная беспросветная зима. Мы – погребальный курган. Мы – имена, высеченные в мраморе, и годы рождения и смерти. Мы – стук заживо погребенного. Мы – истошный вопль в ночи.

– Да, да, – шептал чиновник.

– Унесите меня прочь, сожгите, пусть пламя поглотит меня. Положите меня в катакомбы книг, замуруйте меня книгами, залейте известковым раствором из книг и спалите нас вместе.

– Будьте покойны, – шептал чиновник.

– Я умираю, – сказал мистер А.

– Нет, нет.

– Умираю! Вы уносите меня прочь.

Носилки двигались. Его сердце слабело и все тише стучало в груди.

– Через минуту меня не станет.

– Успокойтесь, прошу вас.

– Все пропало навеки, и никто не узнает, что всё это когда-то существовало. Темные ночи, По, Бирс и все мы. Все, все погибло.

– Да, – сказал чиновник в проплывающей мимо темноте.

Раздался треск пламени. Комнату выжигали по науке – управляемым огнем. Разбушевался огненный ветер, раздирающий внутренности ночи. Он видел, что книги взрываются, как множество черных зерен.