Проклятие королей - Грегори Филиппа - Страница 60

Но осторожность Монтегю ничего не меняет, потому что к концу лета все королевство знает, что король ищет способ прекратить брак с королевой. Все королевство знает, но в королевских покоях в Ладлоу об этом не произносят ни слова. Я сама удивляюсь тому, как твердо управляю своим домом. Никто не повторяет омерзительных сплетен при молодой женщине, вверенной моему попечению, мир принцессы рушится вокруг нее, а она об этом не подозревает.

Разумеется, в конце концов мне приходится ей сообщить. Я много раз завожу разговор, но слова все время застывают у меня на губах. Для меня это все небылица, я не верю, я не могу рассказать принцессе о происходящем, так же, как не могу всерьез рассказывать о Лэмбтонском Черве, словно это правда, а не нелепая легенда. Пусть все об этом знают, но это все равно может быть небылицей.

Да и потом, как я и надеялась, ничего не происходит. Или, по крайней мере, у нас нет надежных известий о том, что что-то произошло. Мы так далеко от Лондона, на самом дальнем западе, что не получаем надежных вестей. Но даже здесь мы узнаем, что племянник королевы Карл V Испанский вторгся в Рим, захватил Папу и удерживает его в плену. Это все меняет. Даже наш убеждающий всех кардинал с его медовыми речами не сможет убедить Папу, плененного испанским королем, вынести решение против испанки, королевы Англии. Любой сложный богословский довод короля о том, что жениться на вдове брата – грех, просто не будет услышан плененным Папой. Пока испанский император удерживает Рим, его тетке, королеве Англии, ничто не угрожает.

Все, что ей нужно сделать, – это держаться простой правды: Бог призвал ее стать женой короля Англии, и нет причин, по которым этот брак был бы недействителен. И я знаю, что она будет держаться этой правды до смерти.

В том самом замке, где жили страстные любовники Катерина и Артур, я молчу о любви, которая их связывала, молчу об обещании, которое он заставил ее дать: если он умрет, она должна стать королевой Англии и у нее будет дочь Мария. Я молчу о лжи, которую она рассказала и в которой я по ее приказу тоже поклялась. Я отстраняюсь от этого, словно это такая давняя тайна, что я даже вспомнить ее не могу. Втайне я боюсь, что рано или поздно кто-то, возможно, кардинал, или Томас Мор, или новый слуга кардинала Томас Кромвель, еще один человек из ниоткуда, спросит меня, были ли Артур и Катерина любовниками. Я молюсь о том, чтобы мои упражнения в забывчивости привели меня к тому, чтобы я по правде сказала, что никогда этого не знала и не могу теперь вспомнить.

Приходит летняя жара, принося с собой вспышку потливой горячки, и королева призывает принцессу к себе, чтобы та с нею и королем путешествовала по сельской местности, вдали от Лондона. Они снова собираются жить в уединении, пока страна страдает.

– Вы присоединитесь к ним в Сент-Олбансе, – говорю я принцессе Марии. – Я отвезу вас туда и отправлюсь к себе домой. Осмелюсь предположить, что лето вы проведете с ними.

– С кем? – встревоженно спрашивает она. – Кто еще там будет?

Бедная девочка, думаю я. Так она знает. Несмотря на то, что я ее оградила, она знает, что Анна Болейн повсюду следует за королем. Причиной ее молчания было не неведение, но благоразумие. Но у меня для нее хорошие новости, я позволяю себе торжествующе улыбнуться, чтобы она это увидела.

– Увы, – произношу я и умолкаю, пока ее глаза не загораются и она не улыбается в ответ. – Увы, я слышала, что многие при дворе заболели. Кардинал удалился в свой дом, прихватив врача, а Анна Болейн отправилась в Хивер. Так что двор будет небольшой. Возможно, только ваши отец и мать, и двое или трое придворных – Томас Мор, который так замечательно служит вашему отцу, и Мария де Салинас при вашей матери.

Ее лицо озаряется.

– Только отец и мать?

– Только они, – подтверждаю я и думаю, будет ли грехом молиться о том, чтобы проклятая шлюха умерла от болезни в Кенте.

– А вы? – спрашивает принцесса.

Я обнимаю ее.

– Я поеду к себе в Бишем и позабочусь о том, чтобы моя семья и люди не заболели. Это страшная болезнь, я буду им нужна. У Артура и Джейн недавно родился ребенок, я молюсь, чтобы они не заболели. И я стану вам писать, что у нас все хорошо, и буду думать о вас, дорогая.

– А я к вам вернусь, – ставит условие она. – Когда лето пройдет. Мы снова будем вместе.

– Конечно.

Болезнь страшна, Бог да простит Англии грехи, которые ее на нас навлекли. Многие говорят, что такое предсказывали, когда появились первые Тюдоры. Многие говорят, что у короля не может быть сына, а страна не может сохранить здоровье. Многие боятся настоящего и предрекают страшное будущее, вина за которое лежит на роде Тюдоров.

Все говорят про молодую женщину из Кента, которая несколько недель лежала, как мертвая, а потом вернулась к жизни и сказала, что принцы должны слушаться Папу. Теперь ее считают духовидицей и толпами стекаются слушать, что еще она скажет.

Но я и без пророчиц знаю, что нынче дурное лето. Когда из Лондона мне написали, что люди умирают на улицах, валятся в канавы, пытаясь добраться домой, я знала, что нас ждет дурной год, даже мою семью, которая прячется за высокими стенами большого замка. Джеффри и его жена Констанс переезжают ко мне, Артур отправляет ко мне детей, Генри и Маргарет, мою тезку, и новорожденную Марию с кормилицей. В письме, которое они привозят, говорится, что в Бродхерст пришла потливая горячка, и они с Джейн оба больны, что оба они станут молиться о том, чтобы выжить, а я – буду ли заботиться о его детях, как о своих?

Молю Бога о том, чтобы нас обошла беда, – пишет Артур. – Если нам не посчастливится, леди матушка, прошу, позаботьтесь о моих детях и молитесь за меня, как я молюсь за вас. А.

Что за бедняжки эта парочка, Генри и Маргарет, которую все зовут Мэгги. Стоят, крепко держась за руки, у меня в большом зале, и я опускаюсь рядом с ними на колени и прижимаю обоих к себе, улыбаясь с уверенностью, которой совсем не чувствую.

– Я так рада, что вы ко мне приехали, у меня для вас много дел: и работа, и игра, – обещаю я. – И как только все в Бродхерсте выздоровеют, ваши мама и папа приедут и заберут вас, а вы сможете им рассказать, как вы выросли и как хорошо себя вели все лето.

Я забочусь о том, чтобы в доме все делалось с обычными предосторожностями чумного времени. Все, что доставляют нам из внешнего мира, моют в воде с уксусом. Мы покупаем как можно меньше еды на рынке в Бишеме; живем тем, что выращиваем сами. Гостей не привечаем, а те, кто приезжает в город из Лондона, отправляются ночевать в гостиницу приората, а не ко мне. Я галлонами заготавливаю настойку розмарина и шалфея на сладком вине, и все слуги в доме, все мужчины, женщины и дети, кто обедает в общем зале или спит на соломе, принимают по ложке каждое утро; но я не знаю, есть ли от этого какой-то прок.

Я не посещаю церковь приората и запрещаю своим домашним заходить в теплое, темное, вонючее здание, где ладан плывет над зловонием сальных немытых тел. Вместо этого я соблюдаю дневные часы со своим духовником в личной часовне, рядом со своей спальней, и часами молюсь на коленях о том, чтобы болезнь нас миновала. Двое детей Артура утром и вечером молятся со мной в часовне, я даже держу их на расстоянии от священника, и, благословляя новорожденную, он чертит крест в воздухе над ее бесценной головкой.

Особенно я молюсь за Джеффри, который из-за худобы и светлой кожи кажется моему тревожному взгляду особенно хрупким. Я знаю, что на деле он силен и здоров, все видят румянец на его щеках, его живость и радость жизни. Но я все время наблюдаю за ним, ищу признаки лихорадки, головную боль, резь в глазах от солнечного света. Его жена Констанс терпелива, как велит ее имя, крепка, как пони, она трудится на мое благо, и я благодарна ей за заботу о муже. Если бы она его не боготворила, я бы ее возненавидела.

Я начинаю думать, что мы переживем это лето и не случится ничего страшнее нескольких смертей в деревне да смерти мальчика-слуги с кухни, который, наверное, был болен, но побежал домой и умер там, когда Джеффри стучит в дверь моей личной часовни, где я молюсь на коленях о здравии всех, кого люблю: принцессы Марии, королевы и своих детей. Его золотая голова показывается из-за двери.