Проклятие королей - Грегори Филиппа - Страница 54

На холодном сером весеннем рассвете в мою дверь стучат. Это королева, возвращающаяся от заутрени. Она страшно бледна.

– Вас отстранили от должности воспитательницы Марии, – коротко говорит она. – Король сказал мне, когда мы вместе молились. Он не слушает никаких доводов. Уехал охотиться с Болейнами.

– Отстранили? – повторяю я, словно не понимаю, что значит это слово. – От принцессы Марии?

Я ведь не могу ее оставить, ей всего пять. Я ее люблю. Я направляла ее первые шаги, расчесывала кудри. Я учу ее читать, учу латыни, английскому, испанскому и французскому. Я поддерживала ее в седле, когда она впервые села на пони, учила держать поводья, я пою с ней и сижу рядом, когда приходит учитель музыки, заниматься на вирджинале. Она меня любит, она ждет, что я буду рядом. Она без меня растеряется. Ведь ее отец не может, просто не может запретить мне быть с ней?

Королева кивает.

– Он меня не слушает, – задумчиво говорит она. – Как будто не слышит.

Я должна была это предугадать. Никогда не думала, что он отстранит меня от заботы о своей дочери. Катерина смотрит на меня пустыми глазами.

– Она ко мне привыкла, – слабым голосом произношу я. – Кто займет мое место?

Королева качает головой. От страдания она точно оцепенела.

– Тогда мне лучше уехать, – неуверенно говорю я. – Мне предписано покинуть двор?

– Да, – отвечает она.

– Я отправлюсь в Бишем. Буду тихо жить в деревне.

Королева кивает, у нее дрожат губы. Без лишних слов мы обнимаемся и прижимаемся друг к другу.

– Вы вернетесь, – шепотом обещает она. – Я скоро вас увижу. Я не дам нас разлучить. Я вас верну.

– Господь вас благослови и сохрани, – говорю я, давясь слезами. – И обнимите за меня принцессу Марию. Скажите, что я буду молиться за нее и что мы с ней еще увидимся. Скажите, чтобы каждый день занималась музыкой. Я еще буду ее воспитательницей, я знаю. Скажите ей, что я вернусь. Все наладится. Все должно наладиться. Все будет хорошо.

Но хорошо не выходит. Король казнит моего родственника Эдварда Стаффорда, герцога Бекингема, за измену, мой друг и родственник, старый Томас Говард, герцог Норфолк, читает приговор, заливаясь слезами. Мы до последнего надеемся, что Генрих помилует герцога, тот ведь его родственник и был ему верным товарищем; но этого не происходит. Он посылает Эдварда Стаффорда на смерть, на плаху, словно тот ему враг, а не знатнейший герцог королевства, не фаворит бабушки короля, его собственный придворный и сторонник.

Я ничего не говорю в его защиту, я вообще ничего не говорю. Поэтому и меня, возможно, нужно винить за то, что мы все видим в этом году: странную тень, упавшую на нашего короля. Ему исполняется тридцать, взгляд его делается жестче, сердце тоже, словно проклятие Тюдоров говорило не только о наследниках, но и о тьме, что понемногу накрывает короля.

Когда я молюсь о душе своего кузена герцога Бекингема, я думаю, что, возможно, он стал случайной жертвой этой холодности, вытеснившей прежнее тепло. Наш золотой принц Генрих всегда был слаб: в нем таился страх, что он недостаточно хорош. Мой родственник, с его гордостью и недосягаемой уверенностью, задел короля за живое, и вот страшный итог.

Но наш король не гневается подолгу. Он не похож на своего тирана-отца. Герцог – единственный в нашей семье, кто платит своей жизнью. Его сына лишают прав, он утрачивает состояние и герцогский титул, но свободен. Моего сына Монтегю отпускают, даже не предъявив обвинение, Генрих не преследует тех, кого заподозрил, по нескольку поколений и не превращает смертный приговор в роковой долг. Он арестовал моего сына, изгнал нас всех от двора в минуту страха, испугавшись того, что мы можем сказать, испугавшись того, кто мы. Но он нас не преследует, с тех пор, как мы сгинули с глаз, он успокоился, он снова стал собой. У меня нет сомнений, что мальчик, которого я любила, вернет меня к себе. Он позволит мне вернуться к своей дочери.

Он был когда-то нашим золотым принцем, мы думали, он не может сделать ничего дурного. Это было безрассудно с нашей стороны, это слишком высокие требования для юноши, им никто не может соответствовать. Но все же он – наш Генрих, он исправится. Он сын своей матери, а она была самой отважной, уравновешенной и любящей женщиной из всех, кого я знала. Невозможно, чтобы моя кузина королева Елизавета родила и вырастила мальчика, который, по крайней мере, не был бы любящим и достойным доверия. Я помню ее. Я верю, что он придет в себя.

Думая об этом, я тихо, почти невидимкой, живу в своем доме в Бишеме, на своей земле, где мне ничто не угрожает, довольная своей судьбой. Я никому не пишу и вижусь только с сыновьями. Мой кузен Джордж Невилл вернулся к себе, в Берлинг Мэнор в Кенте, и лишь изредка пишет мне письма о самых безобидных семейных новостях, даже не запечатывая их, на случай, если шпион отследит письмо и захочет узнать, о чем оно. Я отвечаю, что мы оплакиваем потерю малыша Урсулы, он умер от лихорадки, не дожив до года, но жена Монтегю родила девочку, и мы назвали ее Катериной, в честь королевы.

Мои старшие мальчики тихо живут с женами в своих больших домах. Артур неподалеку, в Бродхерсте, с Джейн; Монтегю – всего в четырех милях от меня, в Бокмере, и мы гостим друг у друга примерно раз в месяц. Но Джеффри я держу при себе в последние, драгоценные годы его детства, я неожиданно для себя начинаю оберегать его еще больше, по мере того, как он становится сильнее, красивее и мужественнее. Когда мы сидим вместе вечерами, мы не понижаем голоса; даже когда слуги уходят и мы остаемся одни, мы ничего не говорим о короле, о дворе, о принцессе, которой мне не позволяют служить. Если кто-то слушает у каминной трубы, под карнизом или под дверью, он ничего не услышит, просто обычные семейные разговоры. Мы не сговаривались об этом молчании. Это вроде заклятия, как в сказке, мы онемели как по волшебству. Нас окутала тишина, мы держимся так тихо, что никому и в голову не придет нас подслушивать.

Реджинальд в безопасности, в Падуе, он не только избежал злой воли короля, но и вошел в милость за помощь, которую оказал королю и Томасу Мору в написании защиты истинной веры от лютеранской ереси. Мой сын помогает им с изучением трудов, хранящихся в библиотеке в Падуе. Я советую Реджинальду держаться подальше от Лондона, в каком бы согласии он, король и Томас Мор ни пребывали по поводу библейских текстов. Заниматься наукой в Падуе можно не хуже, чем в Лондоне, и королю нравится, что за границей работает английский ученый. Реджинальд, возможно, и хочет вернуться домой, но я не могу им рисковать, пока на репутации нашей семьи лежит хоть какая-то тень. Он уверяет меня, что его не занимает ничто, кроме его науки; но ведь и герцога не занимало ничто, кроме его состояния и земель, но теперь его жена вдовеет, а сын лишен наследства.

Урсула пишет мне из своего нового скромного дома в Стаффордшире. Устраивая ее брак, я предсказывала, что она будет богатейшей герцогиней Англии. Я подумать не могла, что великая семья Стаффордов будет почти разорена. У них отняли титул, их богатство и земли тихо поглотила королевская казна по дельному совету кардинала. Чудесный брак Урсулы, ее великолепное будущее были отсечены на Тауэрском холме, вместе с головой ее свекра. Ее муж не станет герцогом Бекингемом, и она никогда не будет герцогиней. Он теперь всего лишь лорд Стаффорд, у него полдюжины ферм и годовой доход всего в сто фунтов. Она – леди Стаффорд, и ей приходится перелицовывать платья. Его имя опозорено, все его состояние отошло королю, ей приходится управлять маленьким поместьем и стараться получить выгоду с сухих земель, хотя она думала, что больше не увидит плужного лемеха, и она потеряла сына, так что наследника того немногого, что осталось, больше нет.

Пусть мы и изгнаны от двора, король по-прежнему призывает нас, когда ему нужны выдающиеся полководцы. Оба моих мальчика, Монтегю и Артур, призваны на службу, когда король вторгается во Францию. Монтегю назначают капитаном, а Артур так отважно дерется на передовой, что его посвящают в рыцари, и теперь он – сэр Артур Поул. Я думаю, как был бы горд его отец, как была бы рада мать короля, и радуюсь, что мой сын послужил ее сыну.