Галактический штрафбат. Смертники Звездных войн - Бахрошин Николай - Страница 105

— Скажу, что мог бы, — подтвердил Чернов. — И пытался, хочешь — верь, хочешь — нет. Лично два раза отправлял документы на пересмотр твоего дела на самый верх, — генерал значительно вскинул глаза. — Ввиду того что капитан Киреев награжден, заслужен, участвовал, отмечался и т. д. и т. п. Главное ведь не то, за кого просят, главное — кто просит… Так что я сам был немало удивлен, между прочим. Оба раза мне возвращали документы уже через сутки с перечеркивающей пометкой «Отказать». А мне редко отказывают, можешь поверить на слово… Только потом уже я узнал, что вляпался ты, парень, гораздо крепче, чем думаешь сам. По самые уши вляпался. И даже с моими связями… — генерал картинно развел руками.

Ну да, для убедительности только слезы не хватает. Суровой мужской слезы на каменном лице железного генерала. Примерно в такой последовательности прилагательных и причастий…

В одном генерал был абсолютно прав, я действительно еще мало что понимал. Но если появился шанс разобраться, надо им пользоваться. И задавать вопросы последовательно и четко, не стесняясь выглядеть дураком. Самая удобная позиция задавать вопросы, между прочим. Дураку все всегда объясняют на пальцах и при этом неизбежно проговариваются.

— Ладно, Батя, ты хочешь сказать, что у того подполковника, которому я начистил ряшку в баре, такая большая и мохнатая лапа, что даже зам. начальника Службы Стратегической разведки разводит руками…

— А при чем тут подполковник?

— Здрасьте–приехали! Из–за этого черножопого… — Чернов (привычка разведчика!) предупреждающе кашлянул. — Хорошо, буду политкорректнее, — согласился я. — Только чуть–чуть… Итак, из–за этого черномазого я схлопотал полное разжалование и восемь лет лишения свободы, которые потом заменили штрафбатом. А ты меня спрашиваешь — при чем тут он? Интересно…

— Я же говорю — ничего–то ты, Сережа, не понял!

— Тогда объясни! А не тяни кота… За то самое, что любят кошки…

— Хорошо! — Чернов сильно хлопнул кулаком по раскрытой ладони, словно окончательно на что–то решился. Тоже знакомый жест, его, характерный. — Начнем с самого начала, Кир. Ты что же, до сих пор полагаешь, что тебя, боевого офицера–десантника, упекли в штрафбат за то, что дал кому–то по морде у стойки?

— Не только у стойки, я его еще и по полу повалял, — слегка поидиотничал я.

— С чем тебя и поздравляю, — пробурчал Батя. — А вспомни, чем ты занимался непосредственно перед этим? Ничего в голову не приходит?

«А ведь приходило, между прочим, — подумал я. — Пусть как версия, пусть в порядке бреда, но крутилось в голове… Ай–яй–яй…»

Непосредственно перед дракой в баре я со своими разведчиками принимал участие в экспериментах по телепортации. В качестве подопытных кроликов, если быть точным. И потом улизнул с закрытой военной базы в город нажраться. Потому что из всего моего взвода целым остался только я один, а в живых — шестеро, да и те на положении инвалидов.

— Значит… — я вскинул глаза.

— Вот именно, Сережа, — подтвердил Чернов. — Тебя не осудили, а ликвидировали. Изолировали, можно и так сказать. Как свидетеля и участника эксперимента на людях. Тем более — неудачного эксперимента, со многими человеческими жертвами. Это победителей не судят, а проигравших — как раз берутся судить все кто попало. Что характерно, совершенно беспроигрышное занятие — судить проигравшего… Правительство проводит эксперименты на людях, красиво звучит? В духе общественного согласия? Представляешь, что было бы, если бы эта информация каким–нибудь образом просочилась?

— Пожалуй, да… — согласился я. — Но все равно, Батя, нелогично. Кроме меня осталось же еще шестеро наших ребят.

— Которые тем же вечером, пока ты нажирался в баре, благополучно скончались в санчасти военной базы. Чему, учитывая их состояние, никто особенно не удивился… Да, — вспомнил он, — ты же не мог этого знать, тебя сразу взяли, тепленького, в тот же вечер. А занималась этим, чтоб ты знал, Служба Президентской охраны, организация, открыто конкурирующая с нашей Службой разведки. Именно они курировали этот проект. Под непосредственным руководством начальника «охраны короны» флот–адмирала Сары Тонги. Между прочим, школьной подруги нашей госпожи Президента…

— Вот даже как…

— Именно так, — подтвердил генерал.

— Дерьмо! — искренне прокомментировал я. А что тут скажешь? Одно дело — смутно догадываться, другое — твердо знать.

Теперь я знал твердо. Радости от этого никакой, а впечатление — как будто нахлебался помоев. «Слова закончились, начались эмоции», — как говаривал мой друг Цезарь…

— Ну, что скажешь, Сергей?

— А что тут скажешь… Я–то в свое время голову ломал… А в сущности — все просто. Все лежит на поверхности, — ответил я.

— Вот именно! — подтвердил генерал. — В политике, Кир, всегда все просто. Даже по сравнению с обычными человеческими отношениями, где обязательно включается фактор нервов и прочей непредсказуемости. А в политике бывают только неожиданности, непредсказуемости в ней быть не может. Ищи, кому выгодно, и обязательно найдешь, кто виноват. Только так! Поверь старому битому генералу: все, что говорят о сложности политической игры, — это, мой дорогой, от лукавого. Вся эта пресловутая сложность — не более чем попытка замазать очевидное. Все просто, Сережа, и чаще всего — до отвращения просто. Скажу тебе это как человек, который уже больше трех лет варится в самом глубоком котле имперской политики…

* * *

Действительно, что тут скажешь? Большая политика раздавила маленького армейского капитана. С точки зрения политики вполне допустимые потери.

С точки зрения капитана? А вот меня–то как раз никто и не спрашивал…

«Политика — да! Куда от нее деваться? Люди — пешки, а главные государственные интересы — шах и мат противоборствующей стороне!» — думал я. Дело даже не в том, что пешкам, разменянным по ходу игры, от этого не легче. Дело в том, что пешкам никогда не становится легче. И никогда не станет, вот в чем фокус!

А чего я хотел? Почему должно быть по–другому?

Наверное, в людях–пешках все–таки неистребима надежда, что где–то там, наверху, сидит хоть кто–то умный и честный. Кто заботится не только о собственной власти, а радеет об интересах всех и каждого. Вот развился сам по себе из себя, и сидит, и радеет, и болеет душой, и не спит ночами, и днями думает всю ту же нелегкую думу…

Идиотизм, конечно! Казалось бы, уж война–то должна избавлять от таких иллюзий, но ведь нет… Все–таки опыт показывает только одно — что он, опыт, никогда и ничему не учит. И научить не может, как ни колотит и в лоб, и по лбу, и прямо по больной голове.

Наверное, с точки зрения господина Опыта, люди — исключительно непробиваемые существа. Не самая веселая точка зрения, но я полагаю, что заслужил право на определенный жизненный пессимизм.

С точки зрения выживания — пессимизм куда более адаптируемая концепция. Как говорил все тот же умница Цезарь: «Где оптимист увянет, там пессимист прорастет корнями».

«Да здравствуют великие пессимисты всех времен и народов! — помнится, говорил он. — Именно они превращали оптимистический кретинизм большинства в здоровое чувство юмора! Выпьем, Серж, за критическое мироощущение — основу основ любого знания о себе…»

Я же говорил, он был умный мужик.

* * *

Когда–то давно, с полным правом можно сказать — в прошлой жизни, я учился на историка. Несколько лет зубрил имена, даты, события, хитросплетения интересов, государства, вождей, завоевателей, императоров и так далее. Много чего зубрил, только не нашел ответа на главный вопрос — почему люди живут как живут, вместо того чтобы жить счастливее, умнее и интереснее?

А может, люди просто не хотят быть счастливыми? Где–то в глубине души, в тайне от самих себя — не хотят? — рассуждал я в наивном юношеском максимализме. Боятся спокойного, размеренного состояния счастья, как болотной трясины, вот и пускаются во все тяжкие — в войны, революции, в национализм, коммунизм, реваншизм — во все что угодно. Лишь бы бурлило вокруг, лишь бы не останавливалось, потому что движение есть жизнь, а успокоение, остановка — смерть. Вывод — счастье человеку противопоказано от природы…