Одинокий волк - Пиколт Джоди Линн - Страница 82

– Ты права. Нужно было дождаться, пока тебя изнасилуют на свидании или у тебя случится алкогольное отравление. Господи, Кара, чем, черт побери, ты думала?

Я вообще не думала. Позволила за себя думать Марии, и это оказалось ошибкой. Но я бы скорее умерла, если бы призналась в этом отцу.

И уж точно никогда не сказала бы ему, что на самом деле рада уехать, потому что вечеринка начинала меня бесить.

– Именно поэтому, – заявил отец, – волки в дикой природе оставляют иногда свое потомство замерзать.

– Я позвоню в службу защиты детей! – пригрозила я. – Перееду к маме!

Вокруг отцовских глаз маленький зеленый квадрат – отражение зеркала заднего вида.

– Напомни мне, когда протрезвеешь, чтобы я посадил тебя под домашний арест.

– Напомни мне, когда я протрезвею, чтобы я сказала, как тебя ненавижу, – отрезала я.

Он засмеялся.

– Кара, клянусь, ты меня до смерти доведешь!

Неожиданно перед грузовичком появился олень, и папа резко крутанул руль вправо. Даже когда мы врезались в дерево, несмотря на то что я обманула его ожидания, он инстинктивно выставил руку передо мной – отчаянная попытка обезопасить своего ребенка.

Я пришла в себя, почувствовав запах. Где-то просачивался бензин. Моя рука бездействовала. Я чувствовала, как горит место, где врезался ремень безопасности и теперь наливался синяк, – как лента на теле участниц конкурса красоты.

– Папочка, – позвала я.

Мне казалось, что я ору, но мой рот был забит пылью. Я повернулась и увидела отца. У него на голове была кровь, а глаза не отрываясь смотрели на меня. Он попытался что-то сказать, но не смог произнести ни слова.

Нужно было убираться отсюда. Я понимала: если где-то подтекает бензин, автомобиль скоро загорится. Поэтому я перегнулась через отца и отстегнула его ремень безопасности. Моя правая рука не работала, но левой мне удалось открыть пассажирскую дверцу и выбраться из кабины.

Из-под капота валил дым, одно колесо еще продолжало вращаться. Я подбежала к водительской дверце и распахнула ее.

– Ты должен мне помочь, – сказала я.

Левой рукой мне удалось приподнять отца и притянуть его к себе – сейчас мы напоминали партнеров в ужасном, кошмарном танце.

Я рыдала, в глазах и во рту была кровь. Я пыталась оттащить папу от машины, но не могла взяться за него двумя рукам. Одной рукой я обхватила его, но не смогла удержать. Я выпустила его. Он скользнул, как песок в песочных часах, и медленно упал, ударившись головой о тротуар.

После этого он больше не шевелился.

«Клянусь, ты меня доведешь до смерти!»

– Я его уронила, – говорю я Эдварду, захлебываясь рыданиями. – Все считают меня героиней, потому что я спасла его жизнь. А я его отпустила.

– И теперь ты не можешь его отпустить, – говорит он, внезапно поняв саму суть.

– Из-за меня он завтра умрет.

– Если бы ты оставила его в грузовике, он бы умер еще тогда, – возражает Эдвард.

– Он упал на тротуар, – рыдаю я. – Он так сильно ударился затылком, что я услышала хруст. Вот почему он до сих пор не очнулся. Я слышала доктора…

– Невозможно сказать, какие повреждения получены в результате аварии, а какие – позже. Даже если бы он не упал, Кара, он все равно мог бы оказаться в таком состоянии.

– Последнее, что я ему сказала: «Я тебя ненавижу».

Эдвард смотрит на меня.

– Это были и мои последние слова, – признается он.

Я вытираю глаза.

– Это самое дерьмовое, что нас объединяет.

– Нужно же с чего-то начинать, – говорит Эдвард и слабо улыбается. – Кроме того, он знает, что ты говорила несерьезно.

– Почему ты так уверен?

– Потому что ненависть – обратная сторона любви. Как орел и решка на монете. Если ты не знаешь, что такое любовь, откуда узнать, что такое ненависть? Одного без другого не существует.

Очень медленно я просовываю руку в ладонь Эдварда. И вот мне снова одиннадцать лет, мы переходим улицу, направляясь в школу. Я никогда не смотрела по сторонам, когда шла с Эдвардом. Я доверяла ему.

Он сжимает мою руку. На этот раз я только крепче цепляюсь за брата.

Когда я была маленькой, папа укрывал меня на ночь одеялом, и каждый раз, когда он выходил, казалось, будто погасла гигантская невидимая свеча, освещающая комнату. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять: он просто нажимал на выключатель, не он являлся источником света.

Участвуя в этой странной, но уже знакомой сцене, я чувствую себя человеком, задувающим невидимую свечу, искру, которую я не вижу, но в которой содержатся жизненные силы, если не сама жизнь.

Здесь Эдвард, те же самые медсестры и доктора, социальный работник, адвокат и координатор из банка донорских органов. А еще здесь Джо, как и обещал, и моя мама, потому что я ее попросила.

– Вы готовы? – уточняет реаниматолог.

Эдвард смотрит на меня, и я киваю.

– Да, – отвечает он.

Он держит меня за руку, когда отключают аппарат, когда в руку отца вкалывают морфий. За отцом расположен монитор, где отражается артериальное давление.

Аппарат перестает дышать за моего отца, но я не свожу глаз с его груди. Она поднимается и опускается еще раз. Потом замирает на секунду. Потом еще дважды поднимается и опускается.

Мелькание цифр на мониторе напоминает падение валют на фондовой бирже. Через двадцать одну минуту после начала процедуры сердце папы перестает биться.

Следующие пять минут были самыми длинными в моей жизни. Мы ждем, чтобы убедиться, что он спонтанно не начнет дышать самостоятельно. Что его сердце не забьется вновь.

За моей спиной негромко плачет мама. В глазах Эдварда стоят слезы.

В 7.58 вечера отца объявили мертвым.

– Эдвард, Кара, – говорит Трина, – можете попрощаться.

Поскольку для трансплантации органы необходимо извлекать немедленно, мы не можем затягивать процедуру. С другой стороны, я прощалась с ним все эти дни. Это всего лишь формальность.

Я подхожу к отцу, касаюсь его щеки. Она все еще теплая, и щетина отливает золотом. Я кладу руку ему на грудь – на всякий случай.

Хорошо, что его увозят в операционную для изъятия органов, потому что я не уверена, что смогла бы уйти от него. Я могла бы вечно сидеть у него в палате, рядом с его телом, потому что, как только скажешь медсестрам: «Все, хорошо, увозите», – больше не будет возможности быть рядом с ним. Делить одно пространство. Видеть его лицо не только в воспоминаниях.

Джо выводит маму в коридор, и очень скоро в палате остаемся только мы с братом – стоим на пустом месте, где раньше находилась кровать отца. Это визуальное напоминание о том, что мы потеряли.

Первым близким человеком, который меня бросил, оказался Эдвард, и я не знала, как сохранить семью. Мы казались таким крепким приставным столиком на четырех ножках. И я была уверена, что, оказавшись без одной ноги, мы всегда будем шататься. Пока однажды не присмотрелась и не поняла, что мы просто превратились в трехногий табурет.

– Эдвард, – говорю я. – Идем домой.

Волки в парке аттракционов Редмонда выли целый месяц. Их слышали даже в Лаконии и Линкольне. Они будили спящих в колыбельках младенцев, заставляли людей обзванивать приятелей и навевали кошмары. Сообщалось даже, что от волчьего воя полопались уличные фонари и появились трещины в асфальте. В нашем доме, который находился всего в восьми километрах от вольеров, волчий вой звучал как похоронный реквием, и у меня от него по коже бегали мурашки. Но однажды вой прекратился. Люди перестали его ждать, когда луна достигала наивысшей точки на небосводе, и больше не давили на клаксоны, пытаясь заглушить вой.

Все случилось именно так, как говорил отец: волки знают, когда приходит время оставить поиски утраченного и сосредоточиться на том, что ждет впереди.

Волки не умеют грустить. Природа прекрасно учит смотреть в глаза реальности. Можешь сидеть и рыдать, если хочешь, но тебя, вероятнее всего, убьют, пока ты будешь горевать, потому что ты теряешь бдительность.