Дом аптекаря - Мэтьюс Эдриан - Страница 73

Долгое прощание все же завершилось, и дверь за ними закрылись. Мы с Паралисом обменялись несколькими фразами на французском, после чего он любезно пожелал мне доброй ночи и с помощью слуги забрался в коляску.

Эстер еще раньше упоминала об этой странной личности. По ее словам, его речь становится порой столь же невнятной, как язык найденных в руинах Геркуланума рукописей. Он происходит из благородной испанской семьи и, будучи человеком эксцентричным, обладает широкими познаниями в самых разных областях. Он также играет на скрипке, пишет пьесы, знает латынь, греческий и немецкий, принципы медицины и еще одному Богу известно что. Однажды — иначе как мерзостью это и не назовешь — он якобы выкопал…

— У тебя нет продолжения? — спросил, нахмурясь, Майлс.

Рут покачала головой.

— Черт, хотелось бы узнать, что называли мерзостью в восемнадцатом веке.

Она поднялась, потянулась и потерла поясницу.

— Та девушка на картине… это ведь и есть Эстер, верно?

— Пока говорить рано, но все идет к тому.

— Получается, он воспользовался темной комнатой?

— Не знаю, возможно ли такое. То есть камера-обскура хороша для пейзажей. Пейзажи статичны. А люди постоянно двигаются: шевелятся, почесываются, ковыряют в носу, ходят пописать.

Рут села, скрестив ноги, как это делают портные.

— Но он ведь, не забывай, брал уроки у ван Амстела. Может быть, давай допустим такой вариант, ему удалось добиться прогресса.

Майлс скептически покачал головой:

— Хоуп спешил, требовал быстрого результата. Йоханнес сам об этом сказал. Времени у него практически не было. И мы с тобой хорошо знаем, что рисовать он не умел. Эй? Ты меня слушаешь?

— Извини, задумалась.

— Понимаю, на незнакомой местности заблудиться нетрудно.

— Спасибо за комплимент. — Она помолчала. — С другой стороны…

— С другой стороны, на руке пять пальцев, и все разные.

— Помолчи, ладно? Я лишь хотела сказать, что жизнь — это ведь смешение случайного и спланированного, и случайное иногда находит кратчайший путь.

— Как молния.

— Вроде того. Все это — пот, кровь и слезы — смешивается, и — бац! — тебя осеняет. Бьешься, стараешься, натираешь мозоли, и ничего не складывается, а потом махнешь рукой, плюнешь, расслабишься — и все вдруг становится на место.

— То есть достаточно одной брошенной спички, чтобы случился лесной пожар, но целый коробок, чтобы запалить барбекю.

— Примерно так. Йоханнес был умный и ловкий парень, но одной ловкости мало. Мы знаем, что он хотел сделать и что сделал — достаточно посмотреть на картину. Это все равно квантовый скачок. Не верится, что ему оказалось по силам такое. У меня есть чувство, что без итальянца там не обошлось.

— Дальше. — Майлс щелкнул пальцами и протянул руку за следующим письмом.

— Ты сказал, что люди шевелятся, и он говорит то же самое. Так, где этот обрывок? А, вот он. Майлс, прочитай.

А теперь, друг мой, вспомните мою комнату наверху, ту, где я растираю и нагреваю пигменты. Разве она не идеальна? Задняя комната есть не что иное, как зеркальное отражение передней, формы и пропорции одинаковы. Заполним светом переднюю (подойдет и окно на крыше), а заднюю погрузим во тьму. Остается только проделать в стене дыру и вставить линзу. Вот вам и камера-обскура! Предмет, помещенный в светлую комнату, отражается на бумаге в темной половине, а размеры его можно регулировать, поднося бумагу ближе или отодвигая дальше. Человек может или знать о методе, или ничего не знать. Его можно заманить в комнату хитростью и попросить, например, посидеть неподвижно или почитать книгу. А тем временем прилежный рисовальщик занят работой в соседней комнате. Да-да, я уже слышу ваши возражения. Согласен, трудности неизбежны. Но не кажется ли вам, что проект сей сродни безумию гения? Поаплодируйте же мне, Корнелис, черт бы вас побрал! И если моя дружба что-то для вас значит, приезжайте поскорее и все увидите.

После того как вы ушли сегодня утром, я набил трубку сладким табаком и залюбовался нашим творением. Как ни жаль было разбирать палатку, нужно сказать — линзам Долланда нет цены. Прекрасная мысль — установить на стене зеркало под углом 45 градусов. Беру назад все несправедливые слова, брошенные в адрес вашего друга Брукховена, — он настоящий мастер. Поставив стол к стене под зеркалом, я получаю изображение из соседней комнаты прямо на бумагу, пододвигаю стул, сажусь и принимаюсь за работу. Приходится немного отклоняться, чтобы не мешала тень от собственной руки, но с этим неудобством я готов смириться.

В начале второго солнце показалось в окне на крыше, и я получил возможность испытать свое изобретение. Поставил на стул в передней комнате лошадиный череп и вернулся в заднюю. Изображение на бумаге поразительно четкое и ясное. Я не Рафаэль и не Микеланджело, но за час получил рисунок, который вам и отсылаю. Что вы о нем думаете? Смею сказать, увидев столь качественное произведение в хорошей раме, многие из наших разборчивых горожан пожелали бы повесить его у себя на стене, да еще и заплатить. Илья тщеславен? К черту, Корнелис, — это не пустая похвальба! Закажу десть[20] бумаги, нет, больше! И стоит ли останавливаться на рисунке, спрашиваю я вас? Душа моя стремится вверх, уносится в чудесное воображаемое будущее. Разве нельзя таким же образом написать картину маслом? Образ можно спроектировать на дерево или металл, материал куда более ровный и гладкий, чем холст, и выполнить рисунок непосредственно на нем. Краску же нанести потом. Не так ли поступали Вермер и Каналетто? Не знаю.

Отец снова что-то заподозрил. Прошлой ночью, вероятно, услышав мои шаги, он поднялся и хотел войти, но я запер дверь. А вчера они с Гроотом упились до одурения, и мы вчистую разругались.

Я вышел подышать вечерним воздухом и даже не заметил, когда рядом остановилась коляска, в которой сидел тот итальянец, Паралис. Он предложил отправиться к нему на постоялый двор, и я с охотой откликнулся. Любопытно все ж узнать, что привело столь необыкновенную личность к скудным нашим берегам.

Вино, Корнелис, развязывает языки, и на постоялом дворе я открыл Джакомо (мы уже называем друг друга по именам) сердце. Да простит меня Господь. Он узнал то, что знали прежде только вы. Не называя имени, я рассказал ему, что томлюсь от страсти к молодой и прекрасной женщине, положение которой столь высоко, что только успех на поприще живописи может помочь мне завоевать ее руку. «О! — воскликнул он. — Если она столь же хороша, как дочь господина Хоупа, то я согласен с вами — это настоящая красавица!» «Почему, — спросил я настороженно, — вы подумали об Эстер Хоуп?» «Она напоминает рафаэлевского ангела, — ответил Паралис, — или статую Праксителя. Чтобы описать такую женщину, не хватит никаких слов. Только гений способен выразить ее очарование». И тут уж я не вытерпел. «Что ж, сударь, это она! По ней я сгораю, и пусть об этом знают все. Любовь моя тщетна, пока я сам не стану знаменит. Не знаю, зачем открываюсь вам, другу Хоупов, но я на пороге отчаяния, и положение мое столь безнадежно, что осторожность более ни к чему». Джакомо внимательно меня выслушал, а потом расхохотался так, что привлек внимание всех гуляк. Там сидели музыканты, и он позаимствовал у одного из них скрипку, вскочил на стол и заиграл какую-то дикую неаполитанскую мелодию, причем с таким жаром, что вскоре все, включая и меня, пустились в пляс. Признаюсь, друг мой, я уже не знаю, что и думать об этом весельчаке, который, похоже, одинаково легок в общении и с принцами, и с нищими.

1 февраля 1759 года.

Дорогой друг!

Только что получил ваше письмо и отвечаю в большой спешке. Аптека закрыта, потому что отец мой с плотниками сооружают новый прилавок, а я, как проклятый, сжимаю жизнь в бесценные часы, дарованные мне природой.