Дом аптекаря - Мэтьюс Эдриан - Страница 54

Да, она будет спать здесь.

А вот Принчипесса предпочла остаться в гостиной. Рут оставила включенной настольную лампу, и кошка свернулась прямо на столе, в теплом круге света. Мягко тикали заведенные хозяйкой старинные настенные часы. Рядом с уснувшей кошечкой лежал перевязанный розовой нитью бумажный шарик.

Может быть, из-за света бумага казалась старой, с желтоватым оттенком. Тот, кто присмотрелся бы внимательнее, заметил бы на ней выцветшие письмена. Но Принчипессе не было дела до таких мелочей. Кончик ее черного хвостика время от времени подергивался во сне.

Мысли ее, несомненно, витали в куда более высоких сферах.

Глава девятнадцатая

Рут опоздала, а потому, проскользнув в зал, сразу же подсела к Майлсу под укоризненным взглядом хранителя времени Каброля.

Пленарная сессия проходила в зале заседаний музея Стеделейк, увешанного большими полотнами абстракционистов. Окна выходили на Музеумплейн и превращенную во временный каток площадку, заполненную любителями покататься на коньках.

Картина ван дер Хейдена стояла на огромном деревянном мольберте в дальнем углу помещения.

Рут скользнула взглядом по лицам членов бюро комитета. Кроме ее коллег, здесь присутствовали представители Инспекции по культурному наследию, Института истории искусства, Института военной документации, Еврейского исторического музея, министерства образования, культуры и науки, а также Нидерландского отделения искусств в Гааге. Всего тринадцать человек, считая ведущего протокол секретаря.

Пара лиц были ей не знакомы.

Каброль явился в красном шелковом шарфе, приберегаемом для официальных мероприятий.

Майлс сунул в руки Рут листок с повесткой дня. Похоже, один пункт она уже пропустила — дебаты по бывшим коллекциям Маннхеймера, Ланца, Кенигса и Гутманна. Следующим значился «НК 352», фамильная реликвия Лидии.

— Таким образом, сомнений относительно происхождения ни у кого нет, — перелистывая страницы, говорил Каброль. — А вот в отношении права собственности полной ясности не существует. Нами четко установлено происхождение картины. Мы хорошо осведомлены о ее перемещениях в военное время. С вашего позволения, я коротко напомню ее историю в этот период. — Члены бюро согласно закивали. — Во время оккупации потомки художника, будучи наполовину евреями, передали картину в доверительное хранение. Хранитель — его имя Эммерик Скиль — продал ее нацистам. Скиль утверждает, что сделать это его принудили. Потом она попала в Альт-Аусзее. После окончания боевых действий картину передали в Мюнхенский коллекционный пункт. На обратной стороне артефакта имеются подтверждающие это отметки.

— У нас есть также регистрационные документы, — добавил с места Тиммерманс, — и выписки из транспортной фирмы «Де Грюйтер», которая работала непосредственно на Мюльманна.

— Спасибо, Питер. В Голландию картина вернулась в 1946-м, и вот тогда уже начались проблемы. После войны Скиль предложил семье ван дер Хейденов признать факт принудительной продажи. Он утверждает, что Сандер ван дер Хейден принял от него тысячу флоринов наличными в качестве компенсации. Впоследствии Сандер умер. Единственная живая представительница семьи ван дер Хейденов, сестра Сандера, заявляет, что они отказались от предложенной Скилем сделки на том основании, что он присвоил бОльшую часть суммы, полученной от Хофера или Мидля. Другими словами, речь идет о несправедливом обогащении. Обе стороны считали картину пропавшей до того дня, когда она была выставлена для обозрения в прошлом году. Тогда же Лидия ван дер Хейден, как прямой потомок художника, и хранитель картины в военное время, Эммерик Скиль, опознали работу и подали взаимоисключающие претензии. — Каброль оторвался от бумаг. — Voila, voila[18].

Слово взял худощавый мужчина с козлиной бородкой, представлявший Институт истории искусства.

— Если происхождение установлено, то почему процедура заняла так много времени?

Каброль втянул щеки и размял длинные пальцы.

— После возвращения из Германии картина выставлялась в музее Мауритсхейс в Гааге и в Центральном музее в Утрехте. Это было в 1946-м. Как вы понимаете, если человек не связан со сферой искусства, то вряд ли он в курсе таких событий. Это во-первых. Во-вторых, по тогдашним правилам претендент был обязан возместить все финансовые затраты комиссий, что помешало многим бывшим владельцам выступить с исковыми заявлениями. Сейчас мы не столь строги в этих вопросах.

Руку подняла женщина из Инспекции по культурному наследию.

— Я внимательно прочитала все собранные по данному делу документы и, откровенно говоря, не вижу оснований для поддержки исковых требований Скиля. Картина не находилась в его собственности.

— Так выглядит дело, если вы придерживаетесь версии ван дер Хейден, — возразил Каброль. — Вопрос о том, являлась ли продажа добровольной или принудительной сделкой, представляется в данном случае неуместным. Известно, что такие термины, как добровольная или принудительная продажа, кража и конфискация, так и не получили четкого определения.

— Но у нас имеется рекомендация Комитета Эккарта, согласно которой все акты продажи предметов искусства, совершенные частными лицами еврейской национальности в Нидерландах в период с 10 мая 1940 года, следует квалифицировать как принудительные сделки, — перебил его Тиммерманс.

— Совершенно верно, — ответил Каброль, — но Скиль не является лицом еврейской национальности. Более того, как я уже сказал, он утверждает, что Сандер ван дер Хейден согласился принять от него тысячу флоринов наличными вместо картины. Разумеется, никаких документов, подтверждающих или же отрицающих факт этой сделки, также не существует. По словам Скиля, именно такую сумму он сам получил за картину. Она ушла из его рук, но он выкупил ее задним числом.

— Сначала продал, потом выкупил, — заметил Тиммерманс.

— В этом и заключается сложность данного дела. Учитывая, что предположительно принудительная продажа была впоследствии признана недействительной, то все остальное — сколько он заплатил и заплатил ли что-то вообще — становится несущественным. Важно то, что он обладал правом собственности, и в соответствии с положениями о реституции картина должна быть возвращена ему музеем-хранителем. В данном случае самим Государственным музеем.

В комнату проникли звуки музыки. Вытянув шею, Рут посмотрела на каток. Царящая там атмосфера напоминала зимние сценки на картинах Брейгеля. Три подростка, став плечом к плечу, катили по площадке, подобно бульдозеру сметая все на своем пути. Менее уверенные в себе фигуристы разбегались в стороны.

— На мой взгляд, в этом деле слишком много неопределенности, — сказала Анна Гельдер, представлявшая Институт военной документации. — Мы не знаем, имела ли место продажа под принуждением. Не знаем, было ли принуждение прямым или косвенным. У нас нет никаких документов, подтверждающих факт послевоенной сделки между Скилем и Сандером ван дер Хейденом. Я всего лишь предполагаю, но представьте на минуту ситуацию, при которой Скиль знает о возвращении картины в страну в 1946-м, а семья ван дер Хейденов об этом не знает. Он мог бы предъявить купчую и забрать картину либо в Гааге, либо в Утрехте. Была ли у него купчая? Неизвестно. Так или иначе, документы отсутствуют. Понимаете, к чему я клоню? Лично у меня рассказ Скиля вызывает серьезные сомнения. Полагаю — и думаю, вы, Бернар, со мной согласитесь, — комитет впервые сталкивается с подобным делом. Разрешение возникшей ситуации выходит за пределы имеющихся у нас полномочий.

— В данном случае установление истины лежит и вне пределов компетенции наших экспертов, — сказал Каброль.

— Ух ты! — прошептал Майлс, толкая Рут локтем.

— Кто-то из двух заявителей говорит неправду, — подал голос представитель министерства. — В чью же пользу следует толковать сомнения?

— Возможно, ни в чью, — рассеянно ответил Каброль, не отрывая взгляда от листка с повесткой дня.