Дом аптекаря - Мэтьюс Эдриан - Страница 24

Alles in Ordnung. Во всем должен быть порядок. Корабельный закон.

Она не знала своего таинственного врага, но, как ни странно, была даже благодарна ему отчасти. Он (или она) заставил ее шевелиться, подтолкнул к активности, вернул к жизни. Так действовали на нее некоторые. «Те, с кем мы сражаемся, — думала Рут, — укрепляют наши силы и оттачивают мастерство». Теория, конечно, хорошая, да только поможет ли теория рыбке, которая запуталась в сетях рыбака. С другой стороны, она же не рыба. Через сопротивление, через противостояние и конфликт она проложит себе дорогу в будущее.

Это было почти как любовь.

Глава десятая

— Как там у вас, в административном корпусе? — поинтересовалась библиотекарша, гладя на заполняющего бланк заказа Майлса. — Уже греет?

— Да, греет, — ответила Рут. — Мы просто ждем, пока мозги немного оттают.

Девушка взяла листок, и Майлс уселся на большой дубовый стол. Рут осторожно пристроилась спиной к горячей батарее.

— Так вот где у тебя мозги, — заметил Майлс.

Вместо ответа она показала ему средний палец.

Было утро понедельника, так что библиотека пока пустовала. Зима не сдавалась, обрушив на город снег, сибирские ветры и закрыв небо стылыми свинцово-серыми тучами. Они специально пришли пораньше, зная, что Каброль и Тиммерманс появятся только через час-полтора.

— Дай посмотреть еще разок, — уже серьезно сказал Майлс и протянул руку. Лицо у него было красным от мороза, а челюсть едва ворочалась.

Рут достала распечатку. Он молча прочитал письмо и вернул ей.

— Я и не знала, что электронные письма можно посылать анонимно.

Он пошевелил бровями.

— Я тоже. И что собираешься с этим делать?

— А что ты предлагаешь?

— Либо это какой-то псих, либо кто-то довольно убедительно им прикидывается.

— Спасибо за помощь, — съязвила Рут, — но ты так и не ответил.

— Насколько я знаю, дешевой риторикой тебя не проймешь, а значит, есть шансы, что он еще даст о себе знать. Если это не блеф, то получается, что парню известен каждый твой шаг.

— Должна сказать, на тебя всегда можно положиться. И подскажешь, и поможешь, и ободришь. Огромное спасибо, Майлс.

— Ты не одинока, милая. Если он следит за тобой, то следит и за мной. Извини, я должен был сказать: он или она. Мы все в поле зрения этого всевидящего глаза.

— Что, даже и сейчас?

Они оба инстинктивно обернулись и, встретившись глазами, в унисон рассмеялись.

Вернулась библиотекарша с большой папкой и, положив ее на стол, стала развязывать черные тесемки.

— Здесь восемь рисунков. Правила обычные. К бумаге не прикасаться, беритесь только за подложку. Не чихать, не кашлять. И никаких чернильных ручек.

Она возвратилась за стоящий на возвышении стол, села и посмотрела на них через полумесяцы стекол.

Они переворачивали рисунки, как огромные негнущиеся страницы. Все наброски были выполнены красным мелом. Пейзаж с мельницами у моря, пара бытовых зарисовок — женщина с рукоделием и играющий рядом ребенок и женщина и мужчина с деревянными коромыслами у колодца. На пяти других художник изобразил беременную женщину, как стоящую, так и лежащую. На последнем рисунке она была без одежды. Все рисунки были одинаково подписаны — «Йоханнес ван дер Хейден».

Молча просмотрев каждый, они вернулись к первому.

— Ну? — спросил Майлс.

— Могу лишь согласиться с тем, что написал Каброль: «…наивны и не представляют ценности». А если хочешь услышать мое личное мнение, то они просто ужасны.

— Единственное хорошее, что о них можно сказать, — чувствуется некоторая свобода.

— Точно подмечено. Неряшливы, неорганизованны и свободны… от каких-либо претензий на что-то. Это, разумеется, с чисто технической точки зрения. С другой стороны, они не лишены шарма. В движении линий, в штриховке… Чувствуется неравнодушие к предмету. Но при этом полная анатомическая безграмотность, согласись? Посмотри хотя бы на этот. У женщины одна рука длиннее другой, лицо совершенно испорчено, у стула не хватает одной ножки. Я уж не трогаю перспективу. Непрофессионально.

Майлс задумчиво кивнул:

— Ты права. Он не умел рисовать.

Некоторое время оба молчали.

Смысл сказанного дошел наконец до Рут. Она фыркнула и пожала плечами:

— Вот именно! Не умел рисовать. Сначала не умел. Но позднее, когда писал «Спящую женщину с мимозой», уже умел. Вот в чем все дело. Здесь у нас возникает лакуна. Рисунки — юношеское увлечение. Потом Йоханнес прошел неплохую школу. У кого он учился? Может быть, у Корнелиса Плооса ван Амстеля, если тот еще был рядом. Надо будет проверить даты. Но все равно у нас есть только восемь набросков и одна живописная картина. Все остальное — провал.

— Пустые рамы, — протянул Майлс и посмотрел на часы. — Пойдем?

Несколько минут спустя, перейдя в запасники Государственного музея, они поставили на мольберт маленькую картину. Майлс подстроил галогенную лампу так, чтобы свет падал прямо на холст. Старые масляные краски мгновенно ожили, словно вспыхнули.

Мягкий бледно-голубой цвет атласного платья поражал своей насыщенностью. Под лучами света платье словно испускало серебристое сияние, позволяя не столько видеть, сколько ощущать скрытое под искусно выписанными складками тело — ноги, колени, бедра.

Столь же реалистично выглядели и взъерошенные темные волосы, в которых словно запутались оранжевые блики мимозы. Один выбившийся из пряди волосок как будто повис в воздухе, и Рут с трудом подавила желание протянуть руку и пригладить его.

Ей казалось, что картина изменилась с того раза, когда они впервые рассматривали ее. Теперь в ней проступили и сложность деталей, и глубина скрытых эмоций — казалось, персонажи только что сделали перерыв на кофе и вернулись в прежние, с едва заметными вариациями, позы.

Рут чувствовала тепло лица спящей, жар струящейся по ее жилам крови, красоту расслабленного тела, незащищенное изящество маленьких обнаженных ног. Она слышала ее дыхание. Улавливала меланхолическую отстраненность мужчины, повернувшегося спиной к художнику и тоскливо созерцающего улицу старого Амстердама. Она даже ощущала контакт плеча с оконной рамой, как будто сама стояла там.

Теперь внимание привлекли и другие, в прошлый раз не замеченные детали: текстура волокон и сучки темных досок пола; спящий голубь на коньке крыши стоящего через дорогу дома; обуглившееся полено и горка золы в камине; куб из цветного стекла на каминной полке.

Рут вынула из сумки цифровой фотоаппарат, щелкнула несколько раз, слегка меняя угол, и отступила, растерянная.

— Какой контраст, а? Я имею в виду — с рисунками.

— Да уж. Полотно лежало на медном основании, а оно очень ровное. На таком хорошо получаются мелкие детали. На холсте или дереве такого эффекта не получишь — мешала бы сама текстура.

Они посмотрели друг на друга.

— Нравится все больше, верно?

Майлс не ответил, но перевернул картину, тщательно осмотрел угловые клинья, потом вытащил все четыре, снял заднюю доску и вынул картину из позолоченной рамы. Раму он отставил в сторону, картину вернул на место, а галогенную лампу направил так, чтобы свет падал на медную основу сбоку.

— Ну, что ты на это скажешь?

Рут подошла ближе.

— Черт, в прошлый раз не заметили. Помнишь, я лишь сдвинул заднюю доску? Была бы голова на месте, догадался бы и тогда.

В углу, как и раньше, стояла выцарапанная на металле дата — 1758, но посередине медного четырехугольника красовался необычный знак: шестиконечная звезда с кружком в центре, внутри которого был виден еще один кружок, помельче. По одну сторону от звезды Рут обнаружила полумесяц, по другую — некую вытянутую фигуру вроде прямоугольника, пересеченную прямой горизонтальной линией. Вокруг центральной группы символов шла полукругом непонятная цифровая последовательность; другая пирамида чисел располагалась над звездой.