Миры Филипа Фармера. Т. 11. Любовь зла. Конец времён. Растиньяк-дьявол - Фармер Филип Хосе - Страница 90

Растиньяк знал эту историю. Ему было известно также, что Мапфэрити заразил парня философией насилия и что теперь тот является славным членом подполья. Растиньяку не терпелось сообщить Мапфабвишину, что его служба у великана подошла к концу и он больше не слуга Мапфэрити и отныне может занять место в его, Растиньяка, отряде на равных со всеми правах. Подчиняясь, естественно, приказам Растиньяка.

Мапфабвишин лежал, растянувшись, на полу и храпел, распространяя вокруг себя кислый запах. Рядом, взгромоздившись на стол, спал седой мужчина. Он лежал, повернув голову в сторону посетителей, и являл их взору такой же широко разинутый, как и у ссассарора, рот, обдававший их с ног до головы смрадным дыханием. В свисавшей со стола руке он сжимал пустую бутылку. Еще две валялись на каменном полу, одна из них была разбита.

Рядом с бутылками валялись Кожи обоих спящих. Растиньяк удивился, почему Кожи не доползли до вешалки и не повесились на нее.

— Что с ними случилось? Чем тут пахнет? — пришел в недоумение Мапфэрити.

— Не знаю, — признался Арчембод, — но зато знаю его гостя. Это отец Жюль, кюре гильдии яйцепохитителей.

Растиньяк, удивленно приподняв брови, подобрал бутылку, на дне которой еще плескался остаток, и выпил его.

— Mon Dieu, да это же вино для причастий! — вскричал он.

— Для чего им понадобилось пить его? — удивился Мапфэрити.

— Понятия не имею. Буди Мапфабвишина, а святой отец пусть поспит Кажется, он слишком притомился от столь усердных трудов на духовном поприще и, несомненно; заслуживает отдыха.

На маленького ссассарора выплеснули ведро холодной воды, и тот, пошатываясь, с трудом встал. Увидев Арчембода, он заключил его в объятия.

— Ах, Арчембод, старый мошенник, дорогой мой умыкатель детей и гусиных яиц, как же я рад тебя снова видеть — до трепета ушей своих!

И они в самом деле трепетали. С ушных перьев слетали красные и синие искры.

— Что все это значит? — с суровым видом прервал его Мапфэрити и указал на грязь, заметенную в углы.

С чувством собственного достоинства, которого у него было не так уж много, Мапфабвишин произнес:

— Святой отец Жюль заехал проведать нас. Он, как вы знаете, постоянно разъезжает по стране, навещая свою паству. Он выслушивает наши исповеди и служит мессы для нас, бедных яйцепохитителей, которые оказались настолько невезучими, что попались в когти некоего богатого и жадного великана антиобщественного поведения, который слишком скуп, чтобы нанять себе слуг, а вместо этого захватывает их силой, и который не захочет нарушить условия контракта, чтобы позволить нам уйти до окончания срока службы…

— Умолкни! — прогремел Мапфэрити. — Я не в состоянии целый день напролет выслушивать таких, как ты. У меня слишком болят ноги. Ведь я тебе всегда разрешал — и ты это знаешь — уходить в город на субботу и воскресенье. Что же тебе мешало навестить там священника?

— Вы прекрасно знаете, что ближайший город находится в десяти километрах отсюда и что в нем полно пантеистов[45], — ответил Мапфабвишин. — Священника там днем с огнем не сыскать.

Растиньяк расстроился. И вот так всегда. Этих людей невозможно ни поторопить, ни заставить относиться к чему-либо серьезно. Взять хотя бы предмет их беседы, на который они сейчас попусту тратят столько слов. Всем известно, что Церковь давно объявили вне закона, так как она выступала против использования Кож и кое-чего другого, связанного с ними. И как только Церковь оказалась незаконной, ссассароры, жаждавшие введения своей системы, основанной на взаимозависимости органов власти, договорились через министра по злонамеренным делам о неофициальном юридическом признании Церкви.

Хотя местные жители принадлежали к пантеистической организации, известной под названием «Дети матушки-природы», все они затем стали членами Церкви землян. Они действовали на основании теории, провозглашавшей, что лучшим способом обезвредить какую-либо организацию является массовое вступление в нее. Но ни в коем случае не подвергать ее гонениям. От этого она только выиграет.

К большому огорчению Церкви, теория действовала. Как можно бороться с врагом, который стремится в лоно вашей церкви и к тому же соглашается со всем, чему его учат, но в то же время продолжает поклоняться другому богу? Предположительно оттесненная в подполье, Церковь числила среди своих сторонников всех обитателей суши, начиная с короля и ниже.

Время от времени священники забывали надеть Кожу, выводя из дома, и тогда их брали под арест. Потом их освобождали, устраивая официальный побег из тюрьмы. Тех из них, кто отказывался действовать заодно, насильственно похищали, увозили в другой город и там отпускали на свободу. Также бесполезно было для священника во всеуслышание бесстрашно объявлять, кто он такой. Все притворялись, будто не знают, что он скрывается от правосудия, и упорно продолжали называть его официальным псевдонимом.

Тем не менее лишь немногие священники были подобными мучениками. Длительное, в течение многих поколений, ношение Кож заметно ослабило религиозный пыл.

В случае с отцом Жюлем самым загадочным для Растиньяка было вино для причастий. Насколько он знал, ни сам священник, ни кто-либо другой в Ле-Бопфее никогда не притрагивались к этому напитку, кроме как во время ритуала. И в самом деле — никто, кроме священников, даже понятия не имел, как приготовить это вино.

Растиньяк тряханул священника.

— Что случилось, отец? — спросил он.

Отец Жюль зарыдал:

— Ах, мой мальчик. Ты уличил меня в моем грехе. Я — пьяница.

Все смотрели на него в недоумении.

— Что означает слово «пьяница»?

— Оно означает человека, который настолько гнусен, что заливает свою плоть и Кожу алкоголем, мой мальчик. И заливает до тех пор, пока не перестает быть человеком и не превращается в скотину.

— Алкоголь? Что это?

— Дрянь, которая находится в вине, мой мальчик. Ты не знаешь, о чем я тут толкую, потому что с давних пор знать об этом запрещалось всем, кроме нас, носящих сутану. Сутана — как бы не так! Чушь! Мы, как и все, расхаживаем голыми, если не считать этих безобразных шкур, которые мы напяливаем поверх своих собственных и которые скорее выставляют напоказ, нежели прячут. Они не только наша одежда, но и наставники, родители, блюстители, переводчики и, да-да, даже священники. Тут где-нибудь не завалялась бутылка, в которой хоть что-нибудь плещется? Я пить хочу.

Но Растиньяк не оставлял заинтересовавшей его темы.

— Но почему изготовление этого самого алкоголя было запрещено?

— Откуда мне знать? — ответил отец Жюль. — Я старый, но не такой уж замшелый, чтобы прибыть сюда на Шести Летящих Звездах… Так где же та бутылка?

Растиньяк не обиделся на его раздражительный тон. Священники пользовались репутацией людей с самым что ни на есть скверным характером, буйных и невыдержанных. Они совсем не походили на земных духовных лиц, которые, как рассказывали легенды, были людьми добросердечными, кроткими, смиренными и покорными властям. Но в Ле-Бопфее у служителей Церкви были все основания иметь столь дурной характер. Здесь все регулярно посещали мессу, платили свои десятины, исповедовались и не засыпали во время проповеди. Все верили тому, что говорили священники, и были настолько добропорядочными, насколько вообще позволяет человеческая натура. А значит, у священников не было настоящего стимула для деятельности; отсутствовало зло, с которым надо было бороться.

Но отчего в таком случае существовал запрет на алкоголь?

— Sacre Bleu![46] — простонал отец Жюль. — Выпей столько Же, сколько я за прошлую ночь, и ты поймешь. Чтоб я еще раз… да ни за что! A-а, вот она — бутылочка, припрятанная в моем дорожном платье. Сама судьба послала мне ее. Где там штопор?

Одним глотком осушив сразу полбутылки, отец Жюль причмокнул, подобрал с пола свою Кожу, очистил ее от грязи и произнес: