Миры Филипа Фармера. Т. 11. Любовь зла. Конец времён. Растиньяк-дьявол - Фармер Филип Хосе - Страница 85

Растиньяк закинул голову, чтобы проорать ему нечто в том же духе, но внезапная боль в шее сдержала его. Выпалив в сердцах «Sek Рlоо!» и «S’pweestee!» (оба эти выражения довольно близки к земному старофранцузскому, так что любой языковед наверняка понял их смысл), он произнес уже спокойнее:

— Только если ты выдернешь меня отсюда на землю, mon-sier le foutriquet[35], и дашь мне в руки хорошую е'рее[36]. Тогда я покажу тебе, куда бы я пошел. Или, по крайней мере, куда пошла бы моя шпага. Я уже подумываю о красивых ножнах для нее.

У него сегодня были особые причины отвлекать внимание королевского москитера на себя. Поэтому, когда стражнику надоело возвращать оскорбления — в основном по причине его ограниченного воображения, не способного придумать новых, — Растиньяк принялся рассказывать анекдоты с прицелом на узкий умишко москитера.

— Некогда, — начал Растиньяк, — жил один странствующий торговец, чья s’fel потеряла подкову. Он постучался в дверь ближайшей крестьянской хижины и сказал…

О том, что сказал торговец, так никто и не узнал.

Сверху донесся сдавленный хрип.

ГЛАВА 4

Растиньяк увидел, как что-то громадное заслонило малую тень стражника. Затем обе фигуры исчезли. Мгновение спустя чей-то силуэт пересекся с темным решетчатым переплетением. Взвизгнули несмазанные петли, и тюремная решетка поднялась. Сверху, разматываясь, полетела веревка, и конец ее упал к ногам Растиньяка. Тот ухватился за него и почувствовал, как его вместе с веревкой мощно влекут кверху.

Когда Растиньяк вылез из колодца, то увидел, что его спасителем был ссассарор исполинского роста. Его лицо, слабо освещаемое светлячком, сидевшим на шляпе стражника, можно было назвать ортогнатическим[37], а глаза и губы — почти гуманоидными. Изо рта торчали внушительные клыки, а верхнюю часть гигантских ушей укрывали хохолки из перьев. Весь лоб до самых бровей выглядел так, будто нуждался в срочном бритье. Но Растиньяк знал, что при более сильном освещении в иссиня-черном оттенке кожи обнаружилась бы не щетина, а крохотные перышки.

— Мапфэрити! — воскликнул Растиньяк. — До чего ж я рад видеть тебя после стольких лет!

Ссассарорский великан положил руку на плечо своего друга. Сжатая в кулак, она была почти с голову Растиньяка. Он заговорил, и его голос громыхал так, будто на дне глубокого колодца кашляет лев.

— И я тоже рад тебе, мой друг.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Растиньяк. Он гладил огромные пальцы, лежавшие на его плече, и по щекам у него катились слезы.

Гигантские уши Мапфэрити затрепетали — словно крылья летучей мыши, привязанной к скале и не имеющей возможности отвязаться и улететь. Самые кончики хохолков отвердели и внезапно затрещали, рассыпая вокруг крохотные искорки.

Подобное электрическое явление было у него равносильно человеческому плачу. Друзья дали волю переполнявшему их чувству, и каждый выражал его по-своему. Но, несмотря на эту разницу, оба были до глубины души тронуты проявлением радости друг у друга.

— Я пришел, чтобы спасти тебя, — проговорил Мапфэрити. — Я тут поймал Арчембода, — он показал на человека рядом с ним, — который ворует яйца у моего золотого гуся. И…

Рауль Арчембод — его имя произносилось как Уол Шебво — взволнованно вмешался:

— Я показал ему свою лицензию, дающую право воровать яйца у великанов, которые разводят фальшивых гусей, а он все равно хотел упрятать меня под замок. Он хотел снять с меня Кожу и откармливать меня мясом…

— Мясом! — воскликнул Растиньяк, не сдержав удивления и возмущения. — Мапфэрити, чем ты там занимался в этом своем замке?

Мапфэрити понизил голос, который стал напоминать звучание водопада, грохочущего вдали.

— В последние годы я стал слишком тяжел на подъем. Видишь ли, я такой большой, что не могу помногу ходить, иначе потом у меня ужасно болят ноги. Так что времени для раздумий у меня было предостаточно. И мои рассуждения привели меня к логическому заключению: следующим шагом за поеданием рыбы является поедание мяса. Итак, я стал есть мясо. И пока я этим занимался, я пришел к тому же выводу, к которому независимо от меня пришел, как видно, и ты. Я говорю о философии…

— Насилия, — перебил его Арчембод. — Ах, Жан-Жак, между вами, должно быть, существует какая-то мистическая связь, которая объединяет двух таких разных по происхождению существ, как ты и ссассарор, и обоих подводит к одной и той же философии. Когда я объяснил, чем ты занимался все это время и что сейчас ты сидишь в тюрьме за то, что призывал сбросить с себя Кожи, Мапфэрити подал прошение…

— Королю, чтобы тот позволил устроить побег из тюрьмы, — подхватил Мапфэрити, кинув нетерпеливый взгляд на низкорослого похитителя яиц. — И…

— Король согласился, — снова вмешался Арчембод, — при условии, что Мапфэрити сдаст властям своего фалвшивого гуся и что ты согласишься никогда больше не высказываться за отказ от Кожи, но…

Бассо профундо[38]-гремундо великана отпихнуло в сторону писклявое сопрано похитителя яиц.

— Если этот визгун прекратит меня перебивать, мы, пожалуй, сможем заняться твоим спасением. Мы поговорим позже, если не возражаешь.

В это время из глубины камеры со дна колодца на поверхность всплыл слабый голос Люзин:

— Жан-Жак, любовь моя, мой герой, любимый, ты ведь не оставишь меня на произвол Челиса? Пожалуйста, возьми меня с собой! Я тебе еще пригожусь. Ведь тебе надо будет спрятаться где-то, когда министр по злонамеренным делам пошлет в погоню за тобой своих москитеров. А я знаю, где тебя можно спрятать. Там тебя никто в жизни не найдет. — Ее голос звучал насмешливо, но в нем чувствовался затаенный страх.

Мапфэрити пробормотал:

— Она-то спрячет нас, да — в глубине какой-нибудь подводной пещеры, где мы будем питаться странной пищей и претерпевать изменения. Никогда…

— Не доверяйте амфибианину, — закончил Арчембод.

Мапфэрити забыл, что говорить надо шепотом.

— Bey-t’cul, vu nu fez vey! Fe’m sa! — взревел он.

Возмущенная тишина воцарилась во внутреннем дворе.

Слышалось только гневное дыхание Мапфэрити. Затем из колодца снова всплыл бесплотный голос Люзин:

— Жан-Жак, не забывай, что я — приемная дочь короля амфибиан! Если ты все же надумаешь взять меня с собой, то могу заверить тебя, что в залах дворца морского короля ты найдешь полную безопасность и радушный прием!

— Тьфу! — произнес Мапфэрити. — Опять та перепончатоногая ведьма!

Растиньяк не ответил ей. Взяв у Арчембода широкий шелковый кушак, он обвязал его вокруг пояса и пристегнул к нему шпагу в ножнах, которую подал ему Арчембод. Мапфэрити вручил ему шляпу москитера, и Растиньяк нахлобучил ее себе на голову. Напоследок он взял Кожу, которую протянул ему упитанный похититель яиц.

Какое-то время Растиньяк колебался. Ведь это была его Кожа — та самая, которую он носил с шести лет. Она росла вместе с ним, двадцать два года питаясь его кровью. Облегавшая его, словно одежда, она была для него и надзирателем, и обличителем. С ней он расставался лишь в стенах своего родного дома, или когда шел купаться, или же когда сидел в тюрьме — чем ой, кстати, и занимался в последние семь дней.

Когда с него сняли его вторую Кожу, он ощутил себя голым и беспомощным, отрезанным от своих ближних. Но с тех пор прошла целая неделя. После того как он заметил Люзин, в нем зародилось какое-то странное чувство. Сначала это был испуг. Он вынудил его цепляться за решетку, словно та была единственным устойчивым предметом в центре бешено вращающейся вселенной.

Позднее, когда миновал этот первый приступ головокружения, последовал второй, больше похожий на состояние опьянения — Растиньяка буквально опьянило счастье быть индивидуальностью, осознание того, что он уже не часть толпы, а самостоятельная личность. Без Кожи он мог думать обо всем, что ему взбредет в голову. Над ним больше не было надзирателя.