Стеклянная западня (сборник) - Франке Герберт В. - Страница 73

— И все же это не было бы возвращением в полном смысле слова, — сказал Гвидо. — Мы уже не встретим на Земле ни одного человека из тех, кого прежде знали.

— Но это все же возвращение к Земле, — возразил ван Стейн. — А это уже немало. Мы сможем снова возобновить наши исследования и продолжать двигаться по пути технического прогресса. К тому же мы вернемся туда не с пустыми руками. Мне и моим коллегам удалось сделать кое-какие наблюдения, которые представляют определенную ценность. А если добавить к этому еще и записи автоматов…

— Для нас это не имеет такого значения, как для вас, — сказал Мортимер. — Нас не волнует то, что происходит на Земле. Кто знает, существует ли еще там либеральная партия!

Гвидо взглянул ему в лицо.

— Мы организуем новую, — прошептал он.

— Стоит ли сейчас спорить? — перебил их ван Стейн. — Вспомните о нашем соглашении! Вы дали нам слово.

— Мы могли бы основать новую партию, — повторил Гвидо, на сей раз громко и торжествующе, обращаясь ко всем. — Если хотите знать мое мнение, то я за возвращение к Земле!

Как только он произнес эти слова вслух, у всех словно гора с плеч свалилась, кто-то с облегчением рассмеялся, остальные заговорили наперебой.

Однако физик по-прежнему не отрывал взгляда от приборов, наконец. Услыхав за спиной шум, он обернулся и попросил:

— Подождите! Кое-что еще может нам помешать!

Заинтригованные, все окружили его и тоже стали внимательно следить за стрелками приборов, язык которых они не так хорошо понимали, как он. Судьба их сейчас была в руках этого человека.

— Что ты подразумеваешь под словом «помешать»? — спросил ван Стейн.

Доктор Дранат отодвинулся вместе со стулом в сторону, чтобы остальные могли видеть небесную карту. На матовом стекле возникла четкая проекция расположения звезд, зафиксированная в накопителе центрального компьютера, точно рассчитываемая с переводным коэффициентом, чтобы учитывалось изменение их местоположения.

— Перед вами звездная карта, составленная в соответствии с расчетами, там, на экранах, вы видите их настоящие позиции. Вам ничто не бросается в глаза?

Они не совпадают, — констатировал Мортимер.

— Находящиеся вблизи от траектории нашего движения звездные системы сместились. — Ван Стейн подошел к скоростному вычислителю и снял несколько цифр. — Сместились на шестьдесят… шестьдесят пять градусов… Или чуть больше.

— И какой же вывод отсюда следует? — спросил Гвидо, недоверчиво следивший за ученым.

— Пока ничего не могу сказать… — пробормотал физик. — … в крайнем случае… но тогда надо было бы… Впрочем, посмотрим…

Он совместил две масштабные линейки, настроил автоматические часы. И вдруг крикнул:

— Какое ускорение у нас сейчас?

— Одно g, — быстро ответил инженер.

— Двенадцать g! — ответил доктор Дранат, вскочивший с места. — Двенадцать g, и оно еще будет нарастать.

— Но почему мы ничего не ощущаем? — воскликнул побледневший Мортимер, словно заразившись волнением остальных. — Мы падаем — чем же еще это можно объяснить? — заволновался он.

Деррек кинулся к таблицам.

— Под нами должно быть огромное скопление массы! Ван Стейн, напряженно всматривавшийся в экран, резко повернул ручки настройки — черная дыра впереди по траектории движения становилась все больше, но распознать, что находится там, внутри, было невозможно.

— Мы влетаем в жесточайшее гамма-излучение, — крикнул инженер, — преобразователь изображений вышел из строя!

Мортимер схватился за лацкан пиджака ван Стейна.

— Что еще можно сделать?

— Обратное ускорение! — воскликнул ван Стейн. — В этом единственное наше спасение!

Гвидо подошел к микрофону.

— Тревога! Всем лечь на койки. Через две минуты начинаем ускорение.

Повторяю…

Спустя пять минут все они лежали в защитных углублениях своих постелей, замершие, надежно укрытые, тесно связанные друг с другом коммуникационной системой и единым страхом перед неизвестностью. Ракета повернулась — кормой к цели. Ван Стейн мысленным импульсом снял торможение, и сила тяги мгновенно выросла до установленной величины. Треск прошел по кораблю, волны скоростного напора побежали от кормы к носовой части, обшивка корабля цвета слоновой кости пучилась, одни предметы силой тяжести придавило к полу, другие рассыпались, подобно сооружениям из спичек. Стрелки приближались к красным отметкам, зазвучали предупредительные сигналы, только они регистрировали сейчас процессы в мозгу спящих — серии волн, смодулированные по образцам, означавшим наивысшую нагрузку.

Крик ужаса пронесся по кораблю:

— Тяги не хватает — мы падаем! Ускорение всего сорок восемь g!

— Отключить первый предохранитель! Увеличить поток энергии!

Повисла зловещая тишина, затем снова раздался отчаянный крик:

— Слишком мало! Восемьдесят g! Мы падаем!

— Второй предохранитель отключить! Уровень потока энергии поднять до отметки безопасности!

Прошло еще несколько минут, и крик отчаянья уничтожил последнюю надежду:

— Мы опрокидываемся! Наша тяга уже не действует! В любой момент мы можем столкнуться. Сто сорок g!

— Дальнейшее ускорение опасно для жизни!

— Надо попытаться!

— Поток энергии на максимальный уровень! Коэффициент аннигиляции — сто!

Поток ионов разбивался о силовые поля автоматической навигации, пробивал стены из электрических и магнитных сил. Ракета выбрасывала сноп темно-пурпурных лучей. Металлический каркас накалился. Стенки корабля вибрировали, точно кожа барабана, в лабораториях с глухим звоном взрывались стеклянные сосуды. Но все это было ничто в сравнении с той мощью, которая считается самой незначительной среди элементарных сил, — с гравитацией.

Выброшенные против направления падения заряды сгорали безрезультатно. Сила тяжести увлекала их. Они падали, так же как и корабль, — неудержимо и тяжело.

Ужас объял людей, следивших из своих убежищ за этой игрой противоборствующих сил. Истерический крик оглушил беспомощных землян:

— На помощь, мы становимся бесплотными, мы превращаемся в излучение!

Неожиданно стрелки прыгнули к нулям. Рев оборвался. Стало невыносимо тихо. И тогда начался флаттер — корабль трясло, он раскачивался, точно на качелях… Время от времени он возвращался в прежнее положение… но амплитуда раскачиваний быстро увеличивалась… он поворачивался… наконец совсем перевернулся, один раз, второй, все быстрее и быстрее… его вертело, как лист на ветру. Световые риски индикатора ориентации бешено плясали, ртутный столбик измерителя гравитации подскакивал, стрелки ускорения качались между минусом и плюсом, подходя все ближе к красной черте.

И тут заблокировало несколько приборов наблюдения — разделенное на восемь зон поле обзора поблекло, шумы исчезли, только несколько второстепенных систем индикаторов оставались еще невредимыми, и вдруг разом все кончилось: рухнула коммуникационная система. Теперь они были отрезаны друг от друга, стали одинокими, как никогда прежде. Неожиданно они были выброшены в смертельную пустоту абсолютного одиночества; ни малейшего проблеска не пробивалось снаружи, ни малейшего звука — ни голоса, ни дыхания, которое выдало бы чье-то присутствие, свидетельствовало о том, что что-то живое еще оставалось снаружи. Они не знали, что с ними произошло, разметет ли их в разные стороны в следующую же секунду или у них еще есть время, чтобы проклясть свою судьбу. Неизвестность была хуже всего, она доводила до безумия, ибо казалось, что все это будет длиться вечность.

Перистая спираль распускалась веером, превращаясь в окаймленную рубиново-красной и иссиня-черной каймой звезду, чьи лучи смыкались с сетью.

Сеть словно полоскалась на ветру, волнилась, надувалась, касалась испещренной прожилками сферы. Звуки переплетались, сливаясь в один синусоидальный тон, снова расходились, между опорными точками пульсировал восьмиголосный ряд. На фоне белого шума плясали звуковые акценты, они сгущались до колкого треска искр…

Мортимер погружался в эту игру, точно в теплую ванну. Это вызывало у него целую гамму ощущений, волнующих и приятных, грустных и радостных.