Стеклянная западня (сборник) - Франке Герберт В. - Страница 39

Он заметил, что образы и звуки, боль и тошнота чуть отступали, когда он лежал неподвижно. И он постарался не двигаться, хотя мерз все сильнее. Он слышал грохот марширующих сапог, отрывистые команды и солдатские песни и не мог понять, реальность это или игра воображения.

Потом вдруг на него упал золотой дождь, что-то бархатное, мягкое окутало лицо, что-то теплое нежно прижалось к телу.

— Вставай! — прозвучал чистый колокольчик. — Вставай, пойдем со мною! Только быстрее, а то меня кто-нибудь здесь застукает.

Итак, это был не колокольчик, это был голос человека, который чего-то хотел от него, чего-то вновь хотел от него.

Он отвернулся к стене.

— Да очнись же! Неужели ты не хочешь выбраться из этой сырой норы?

Теперь он вновь ощутил холод и сырость на спине. Быстро закутался в махровый халат, и это движение вернуло его к реальности. В глазах еще был туман, но он разглядел лицо, устремленные на него глаза, рот…

— Ну, пожалуйста, пойдем!

Он не в состоянии был выполнить сейчас ни единого приказа, но это был не приказ, это была просьба, и она подняла его с нар. Он уселся на краю, черные волны накатывались толчками, затемняли сознание. Чьи-то руки надели ему на ноги тапочки, поддержали сбоку.

— Пойдем, пожалуйста, пойдем!

Они прошли немного по коридору, свернули за угол, вниз на несколько ступенек, еще один небольшой коридор. Кресла, шкаф с папками и скоросшивателями… Он уже когда-то был здесь. Четыре узкие двери подряд в стене.

Он рухнул на тахту. Было тепло и приятно. Свет приглушен. Розовый сосборенный абажур на лампе. Гора подушек. Бумажные цветы рядом с цветной фотографией в рамке, маленький домик, в ряду точно таких же других, двое стариков на балконе.

Он почувствовал, как его накрыли чем-то теплым, голова утонула в мягких, почти невесомых подушках, пахли они сухой листвой и пылью. Он закрыл глаза. Вокруг него было какое-то движение, быстрые, поспешные шаги, шелест платья, позвякивание чашек и приборов, тихое бор-мотанье-приятные негромкие звуки.

— Сейчас все будет готово, потерпи немного! Потерпеть-это не проблема. Он мог бы лежать так вечно — приятные сумерки, полусон-полудрема и что-то очень доброе, ласковое, струящееся на него извне.

Рука нежно приподняла его затылок, возле рта появилась чашка, источающая удивительный аромат, он начал пить маленькими глотками, тепло разлилось по телу, растопив остатки льда, еще таившиеся в нем.

Он вновь откинулся на подушки и, слегка приподняв голову, разглядывал из своего угла странную и необычайно уютную обстановку. Краешек подушки, рядом скатерть с вышитыми звездочками, полосатый плед, красиво сочетающийся с разноцветными корешками книг, пузатый чайник, а за ним горный ландшафт из складок небрежно брошенного пальто, укрывавшего его ноги.

И в этом волшебном ландшафте суетилась женщина с тонкими белыми руками, она поворачивалась то в одну, то в другую сторону, тянулась к настенной полке, за чем-то наклонялась, с тахты ему не было видно, за чем.

Наконец лицо снова появилось перед ним. Туман, сквозь который он все еще смотрел на мир, сделал ее моложе- он стер горькие складки, разгладил морщинки, мягко очертил красивый полный рот, обнажив вдруг забытую, давно, казалось бы, поблекшую красоту.

— У тебя еще что-нибудь болит? — спросили губы. Абель покачал головой. У него больше ничего не болело.

— Побудь со мной, — попросил он.

— Успокойся. Все хорошо. И я пока с тобой. Говорили не только губы, говорили глаза, говорили руки.

Абель раскинулся на подушках, ощущение покоя разлилось по всему телу. Он был не одинок. До сих пор он не ощущал собственного одиночества. Быть может, оно таилось в глубинах души, подтачивая и разрушая ее, но он не умел тогда думать, не умел выразить это словами. И вот одиночество кончилось. Он ощутил рядом другого, человека, совсем рядом. Ему не нужно было видеть — чувство доносило эту близость, влечение, нежность гораздо острее, чем зрение и слух. Он задремал на мгновение и проснулся — и то, и другое было прекрасно, погружение в спокойный, безмятежный сон и ощущение удивительной реальности, открывшейся ему как дар.

Быть может, вся эта суета вокруг оттого только, что он очень мало знал, что он никогда еще не был у ангела? Как нужно себя вести, чего добиваться, за что бороться? Тихо, но настойчиво зашевелились вопросы: почему это не может быть вечно, то, что происходит сейчас? Прежде, позже, всегда? Почему так длинны обходные пути, приводящие к единственно верному решению. Вопросы о «прежде» или о «потом» и омрачают мгновения счастья. Вопросы разверзают пропасти и взрывают обретенные было пути, вопросы разрушают чары.

А ведь это были действительно чары. Он попробовал избавиться от мыслей, которые вызвало это слово, но оно звучало в нем: чары. Чары, легкие, как облачко… как дуновение ветерка, вздох… улетающие в никуда… и навсегда.

И все же это были не чары, это была действительность, пусть фантастическая, невероятная действительность. Чудо было как раз в том, что это было на самом деле, что он переживал это реально. Он чувствовал мягкое тепло постели. Чувствовал женщину рядом с собой. Он открыл глаза. И увидел женщину. Она действительно была рядом. И она была прекрасна. Ангел. Это была реальность. Никаких чар, никакого колдовства. Реальность. Реальность, у которой есть прошлое, настоящее и даже чуть-чуть будущего.

— Почему ты привела меня сюда? — спросил Абель. Женщина приподнялась на локте и с тревогой взглянула на него.

— Тише. Молчи!

— Ну пожалуйста, я должен знать. Почему ты сделала это?

— Не знаю. Я не думала об этом. Я все время вспоминала тебя. С той ночи… Сколько времени прошло с тех нор?

— Много. Так много, что его невозможно измерить. Они помолчали. Потом женщина сказала:

— Возможно, это была жалость.

— Жалость, — шепотом повторил Абель. Он попробовал слово на слух, словно пытаясь понять его смысл. — Жалость.

Когда я встретила тебя тогда во внешнем коридоре, я не знала, что будет дальше, но знала, что-то наверняка произойдет. Но я знала и то, что это кончится. Конец был предопределен сначала.

— А конец близок? Он уже начался. А какой он будет… этот самый конец?

— Пожалуйста, не спрашивай об этом.

— А то, что сейчас… здесь… вот этот наш час… это тоже конец?

— Нет, — сказала женщина. — Этот час вне всего. Его не предвидел никто. Ни я, ни ты. Даже майор не смог предусмотреть его в расчетах. Быть может, это и побудило меня больше всего: желание сделать нечто, никем не просчитанное. Мы не знаем, какие будут последствия, но что все имеет последствия-это факт. Значит, будут последствия, которые снова никто не сможет предусмотреть, а у них будут свои непредсказуемые последствия, и так вечно.

— И ты этого хочешь?

— Да, хочу. Наверно, я такая же, как ты. Ведь ты тоже хотел именно этого. Быть может, чуть иначе, чем я. Ты хотел убить майора. В сущности, это одно и то же.

— А можно сделать так, чтобы конец не наступил?

— Нет, невозможно.

— Тогда какой во всем этом смысл?

— Конец ожидает лишь отдельных людей-тебя, меня, любого. А остается совсем другое-надежда.

Они долго молчали, слышно было только дыхание. Постепенно сознание Абеля окончательно прояснилось, туман рассеялся. Расширился и обзор, теперь он мысленно мог видеть не только то, что было непосредственно перед глазами. А там, во внешнем мире, было зло, внушающее страх. Он взял женщину за запястье, поднес к глазам ручные часики —11.45.

— Парад, наверно, кончился, — сказал он.

В тот же миг он почувствовал себя усталым, отчаявшимся, конченым. Мускулы у него болели, в голове что-то монотонно пульсировало. Вновь зашевелились вопросы, теперь он мог формулировать их четче, но все более проясняющееся сознание отчетливо выявляло их бессмысленность, а заодно и бессмысленность ответов, которые он мог бы получить, и бессмысленность любых действий. Глухая стена отгородила все разбуженные в нем желания. Он стоял у черной пропасти безнадежности.