Стеклянная западня (сборник) - Франке Герберт В. - Страница 34

Но коридор снаружи поднимался вместе с кабиной. Весь этаж поднимался вместе с ним. Неужели продолжается подъем?

Да нет, это ему кажется! Он выполз… хотел подняться… колени дрожали и подгибались…

Он пополз по коридору.

Поезд несется по долине. Мелькают фонари. Летят искры. Это сварочный аппарат. Человек держит аппарат в руках. Маска на лице, маска майя. Глаза, широко раскрытые в ночи. Джордж Ширинг. Ураган Дора. Калитка заперта. Испанская школа верховой езды. Молись и трудись неустанно. Лисица в западне…

Ужасно болели колени. Он лежал на чем-то очень твердом. Это пол. какая-то сила все еще прижимает его к полу. Он встал на колени и снова пополз. Он искал главного врача.

На дверях были таблички. Вычислительный центр. Дальше! Спортивный отсек. Дальше! Душ. Дальше!

Затылок сдавило словно клещами. Он уперся локтями в пол, пытаясь противостоять давящей силе. Теперь он мог снова поднимать голову, чтобы читать таблички.

Канцелярия. Ординаторская. Секретариат. Главный врач.

Он поднялся перед дверью на колени. В правой руке он держал ножницы. Левой искал на ощупь на гладкой, серой, пластмассовой поверхности ручку. Рука неуверенными рывками ползла все выше. Ногти царапали пластмассовую поверхность… Рука соскользнула.

Так не пойдет. Он должен встать на ноги! Он попробовал сесть на корточки. Поставил правую ногу на пол и осторожно перенес на нее вес.

Мускулы напряглись. Разбег. Семь метров десять сантиметров. Центр тяжести вы должны перенести вперед. Тонизирующий напиток «Триумф» поможет вам. Проверка на алкоголь. Распиленная пополам девушка в цирке. Школа трактористок. Просека становится шире. Не провалитесь под лед.

Он преодолел…

Теперь он стоял на непослушных, подгибающихся ногах. Покачнулся. Восстановил равновесие. Вот сейчас он стоял нормально.

Он ухватился левой рукой за ручку и навалился на нее всем телом. Дверь поддалась и медленно отворилась.

Он чуть не потерял равновесие. Выпрямился, в глазах туман, оглядел помещение. Это был небольшой отсек. У правой стены письменный стол, под ним наполовину задвинутый вертящийся табурет. Стопки чистой бумаги, календарь. Папка с бумагами. Скоросшиватель. Напротив вешалка с одеждой, белый медицинский халат. Обитая чем-то мягким дверь…

Туман в глазах Фила сгустился и стал черным. Зарябило. Туман начал клубиться под порывами ветра.

Дверь. Он сделал шаг вперед.

Туман надвинулся снова, теперь черно-фиолетовый. Подождать, пока он не рассеется под порывами ветра.

Дверь.

Он рискнул сделать еще один шаг. Остановился. Собрался с силами. Прислушался: удары сердца похожи были на резкие отрывистые удары молотка. Легкие работали, как паровая машина. Он почувствовал, как к нему возвращается энергия. Ему нужно было ее немного — хватило бы лишь распахнуть дверь и вонзить ножницы в горло главному врачу.

Внезапно откуда-то сбоку налетел порыв ветра, он едва удержался на ногах. Пригнув голову, сделал шаг, потом еще один навстречу мягкой выпирающей стене. Он шел сквозь черный туман.

Медлить больше нельзя! Он поднял руку с острыми, как бритва, продезинфицированными хирургическими ножницами. Подошвы прилипали к полу, он с трудом отрывал их.

Энергия вдруг потекла из него, как из сита. Осталась лишь бумажная оболочка, не способная ни на какое движение, клонившаяся к полу. С ужасом заметил он, что стал сомневаться. Он сомневался теперь, удастся ли ему вообще попасть в комнату. Подошвы казались приваренными к полу.

Но не могло же все быть напрасным!

Лихорадочно замелькали мысли.

Он должен что-то предпринять. Если он не сможет добраться до главного врача, он должен хотя бы доказать, что всегда найдется кто-то, готовый к сопротивлению. И что убить это в человеке нельзя.

Он сосредоточил все свои усилия на правой ноге, ее необходимо было оторвать от пола. Ему удалось оторвать ее всего на сантиметр, но этого было достаточно, чтоб продвинуться вперед. Потом вновь накатила слабость, левая рука на ощупь принялась искать, за что бы ухватиться. Он вцепился в белую материю медицинского халата.

Одна из картин мелькнула в сознании Фила, одна из тысяч, что мелькали вокруг, сбивали с толку, преследовали, отвлекали от цели. Сегодня главный врач постучал по карману своего халата: «У меня есть для этого средства!» Рука Фила скользнула по белому нейлону вниз, оказалась в кармане. Пальцы нащупали стеклянную трубочку, вытянули ее.

Снова пришлось подождать, пока черный туман не рассеется… Теперь он вновь мог видеть: в стеклянной трубочке было несколько черных шариков-словно бусины из черного дерева. В мгновения, когда черный туман рассеивался, он видел их вполне отчетливо.

Лицо его скривилось от отвращения. Он выпустил трубочку, словно это была ядовитая змея. Она скользнула обратно в карман.

Он прикинул расстояние до двери — осталось еще два-три шага…

Тут вновь из него потекла энергия. Ручейком заструилась по полу. Он почувствовал, что падает. Собрав последние силы, он протянул руку и распорол ножницами обшивку двери. Теперь они криво торчали в ней. Он провалился в черный туман.

15

Абель 56/7 повидал на своем солдатском веку, как и любой другой, немало наказаний, в том числе музыкальную комнату. Но, должно быть, существовали различные степени самого наказания, и нынешнее наверняка принадлежало к наиболее изощренным пыткам.

Шумы-свист колес, шелест листвы, топот бегущих ног. Голоса и музыка. Они могут быть, оказывается, очень громкими, неприятно громкими, мучительно громкими. Так продолжалось полчаса. Голос майора — невыносимо громкий. Раскаленным сверлом все это вонзалось в уши, потом все сменяла равномерная вибрация- и боль. Затем зазвучала песня, вполне нормальная громкость, и постепенно Абель вновь научился слышать. Он слышал нормально, но то, что ему только что пришлось пережить, придавало слуху особую чувствительность, и каждый посторонний звук, каждое повышение тона действовали на него как взрыв. А потом наступила тишина. Оказывается, могло быть тихо, очень тихо, и даже абсолютно тихо. Абель никогда еще не переживал такой тишины. Он не подозревал, что тишина может быть столь невыносима. Теперь он понял это, понял, почему они отправили его в музыкальную комнату, что в сравнении с другими наказаниями выглядело довольно безобидно.

Стены были абсолютно звуконепроницаемы. Ни малейшего звука не проникало снаружи. Стены обиты мягкой пористой резиной, помещение совсем пустое, за исключением динамиков, зияющих, словно разинутые пасти, с трехметрового потолка, да неоновой лампы в центре. Дверь никак не выделялась на фоне обивки; изнутри замка не было.

В мозгу Абеля все еще звучали голоса товарищей, песни, которые они пели, знакомые солдатские песни. Затем все смолкло, стало тихо. Но когда стало совсем тихо, когда тишина стала распространяться все дальше, подчиняя себе все, он вновь услышал голоса: выкрики, смех, визг, голоса, издевающиеся и приказывающие… Они обрушивались на него ниоткуда и отовсюду, сверху и снизу, они были внутри его самого… Он думал, что сможет безучастно выслушивать все это. Не удалось. Он попробовал закрыть уши руками, но крики не затихали… Он закричал сам, он кричал, кричал и кричал.

Затем в динамике щелкнуло. Чей-то голос произнес:

— Повиновение — высшая доблесть солдата.

И еще раз, более резко:

— Повиновение — высшая доблесть солдата.

Потом снова, еще резче:

— Повиновение — высшая доблесть солдата.

Голос повторял это снова и снова, каждый раз чуть резче и неприятнее, он звучал, как царапающий по тарелке нож, как пилочка, обрабатывающая ногти, от него бросало в дрожь, он проникал до мозга костей.

Слов давно уже нельзя было разобрать, но ритм сохранялся прежний, и прежняя последовательность звуков, пусть даже искаженных до неузнаваемости, тоже сохранялась… всякий раз, когда тело его пронзала отвратительная дрожь, в мозг ввинчивались слова: