Нежные юноши (сборник) - Фицджеральд Фрэнсис Скотт - Страница 166

– Я обрекаю себя на множество мук! – прошептал он.

В темноте она поймала задумчивый взгляд его черных глаз и постаралась придать ему уверенности ответным взором.

– Я принимаю все слишком близко к сердцу, – продолжил он. – И разве, черт возьми, мы можем вообще что-нибудь друг для друга значить?

Она ничего не ответила. Вместо этого она позволила себе окунуться в знакомую атмосферу любовного подъема, течения и полета, одним лишь пожатием руки притянув его к себе из его далекой и одинокой дали.

– А что скажет твоя жена, если я соглашусь на роль в твоей пьесе? – прошептала она.

А в это же самое время на вокзале в Лейк-Форрест блудного отца Жозефины встречала супруга.

– В городе просто адская жара, – сказал он. – Ну и денек выдался!

– Она пришла?

– Да, и с первого взгляда стало ясно, что обедать ее можно вести только в «Ля-Гранж». Чтобы сохранить хоть остаток репутации!

– Все улажено?

– Да. Она согласилась оставить Билла в покое и перестать называть себя его женой, если мы всю жизнь будем ей платить три сотни в месяц. Твоему отличающемуся крайне специфическим вкусом братцу я отправил телеграмму на Гавайи, чтобы он собирался домой.

– Бедный Билл! – вздохнула миссис Перри.

Три дня спустя в вечерней прохладе Жозефина заговорила с отцом, который вышел на веранду:

– Папа, а ты никогда не думал вложиться в постановку пьесы?

– Да нет, я об этом как-то никогда не думал. Но мне всегда хотелось написать какую-нибудь пьесу. А что, Дженни Макри со своим концертом села на мель?

Жозефина в нетерпении щелкнула язычком:

– Я в этом концерте участвовать не собираюсь! Речь идет о попытке создать нечто прекрасное. И я хочу задать тебе лишь один вопрос: что может тебе помешать профинансировать эту постановку?

– Помешать мне?

– Да? Что могло бы?

– Но ты не даешь мне времени все обдумать!

– Смею надеяться, что ты не будешь возражать, если твои деньги пойдут на достойное дело!

– А что за пьеса? – Он уселся рядом с ней, и она чуть-чуть от него отодвинулась.

– Мама знакома с некоторыми из попечителей, так что все в полном порядке. Но человек, от которого зависит финансирование, очень ограниченный и желает внести много изменений, которые все испортят; поэтому нужен другой меценат.

– О чем пьеса?

– О, пьеса просто отличная, не беспокойся, – уверила она его. – Ее автор жив и здоров, хотя пьеса уже стала неотъемлемой частью американской литературы.

Отец задумался.

– Ну что ж, если ты собираешься в ней играть и твоя мать не возражает, я готов дать пару сотен.

– Пару сотен? – воскликнула она. – От тебя? От человека, который ходит и швыряет деньги направо-налево? Требуется никак не меньше тысячи!

– Это я-то? Швыряю деньги налево-направо? – переспросил он. – Да что ты такое, прости господи, говоришь?

– Ты отлично знаешь, о чем я!

Ей померещилось, что он на мгновение опустил глаза, что его голос прозвучал неуверенно, когда он произнес:

– Если ты о том, как мы живем, то мне кажется, что в этом меня упрекать не совсем тактично.

– Я не об этом! – Жозефина заколебалась; затем, даже не раздумывая, она отважилась на шантаж: – Мне кажется, что тебе не придется по вкусу, если я стану мараться, обсуждая…

Из дома донесся звук шагов миссис Перри, и Жозефина быстро встала. На дорожке у дома показался автомобиль.

– Надеюсь, сегодня ты ляжешь спать не поздно! – сказала мать.

– Лилиан с ребятами должны заехать.

Перед тем как машина проехала мимо, Жозефина и отец обменялись резкими враждебными взглядами.

На небе была полная луна, и было светло, как днем. Жозефина сидела на ступеньках веранды, прислушиваясь к суматохе бессонных птиц, бряцанью мывшихся на кухне тарелок, к печальному гудку экспресса Чикаго – Милуоки. Спокойная и тихая, она сидела и ждала телефонного звонка; он не мог увидеть ее здесь, так что она смотрела на себя за него – и это было почти одно и то же.

Она думала о ближайшем будущем со всеми великолепными перспективами – премьера, и в зале перешептываются: «Вы тоже узнали? Это же дочь Перри!» И вот занавес, бурные аплодисменты, и она сама, с охапкой цветов, ведет вперед высокого, застенчивого мужчину, который объявляет: «Я всем обязан ей!» И в зале виднеется искаженное яростью лицо миссис Макри, и исполненное раскаяния лицо мисс Брейретон, директрисы школы, которая случайно оказалась в городе. «Ах, если бы я только знала о том, что у нее талант, я никогда бы так не поступила!» Со всех сторон радостные и шумные возгласы: «Молодая и величайшая американская актриса!»

Затем постановку переносят в театр побольше; огромные, броские электрические буквы: ЖОЗЕФИНА ПЕРРИ в НЕГРИТЯНСКОМ ПОГРОМЕ. «Нет, папа, в школу я больше не вернусь. Вот мое образование, вот мой дебют!» А отец ответит: «Ну что ж, девочка моя, должен признать, что деньги я вложил на редкость удачно!»

И если на последнем этапе этих мечтаний фигура Джона Бейли уходила на второй план, то это было лишь потому, что мечты устремлялись во все более и более туманные дали, всегда возвращаясь к премьере, где все начиналось сначала.

Пришли Лилиан, Тревис и Эд, но она едва заметила их присутствие, прислушиваясь, не звонит ли телефон. Они уселись, как и всегда, в ряд на ступеньках, и лето окружало, окутывало и накрывало их с головой. Но они взрослели, и привычные схемы рушились; их поглощал тайный зов их собственных судеб, и было не важно, дружелюбно ли звучали их голоса, и сколь знакомо звучал их смех в тишине. Беседа о теннисном турнире навеяла на Жозефину скуку, сменившуюся раздражением; она сказала Трэвису Де-Коппету, что от него пахнет луком.

– Я никогда не ем лук перед репетициями! – ответил он.

– Но тебе не придется репетировать со мной, потому что я выступать не буду! Я слегка устала от: «А вот перед вами веселые девчонки, которые умеют играть в гольф! Ура!»

Зазвонил телефон; она извинилась и ушла в дом.

– Ты одна?

– Зашли знакомые, друзья детства.

– Не вздумай никого целовать! Ох, нет – я хотел сказать, целуй кого хочешь!

– Никого не хочу. – Она почувствовала отражавшееся от трубки телефона тепло губ.

– Я звоню из телефона-автомата. Она заявилась ко мне в ужасном настроении, и я ушел.

Жозефина ничего не ответила; что-то внутри нее гасло, когда он начинал говорить о своей жене.

Когда она вернулась на крыльцо, почувствовавшие ее рассеянность гости уже встали, собираясь уходить.

– Нет. Нам пора. Нам с тобой тоже скучно!

По дуговой дорожке вслед за машиной Эда прибыла родительская машина. Отец жестами показал, что хотел бы поговорить с дочерью наедине.

– Я не совсем понял, что ты говорила про «деньги налево-направо»? Ты что, связалась с социалистами?

– Я же сказала тебе, что мама знакома с некоторыми из…

– Но с кем познакомилась ты? С парнем, который написал пьесу?

– Да.

– Где ты его взяла?

– Да так, в одном месте.

– И он попросил тебя собрать деньги?

– Нет.

– Я должен поговорить с ним, а до этого советую тебе все отложить. Пригласишь его на обед в воскресенье?

– Ладно, – неохотно согласилась она. – Но только если ты не станешь поддевать его насчет бедности и дешевой одежды!

– Как ты могла подумать!

В следующее воскресенье Жозефина с глубокой тревогой подъехала в своем «родстере» к железнодорожной станции. Она испытала облегчение, увидев, что Джон подстригся и выглядел очень крупным, мощным и выделяющимся из толпы любителей тенниса, прибывшей на том же поезде. Но, обнаружив, что он нервничает, она полчаса катала его по Лейк-Форест.

– А это чей дом? – постоянно спрашивал он. – А кто эти двое, о которых ты сейчас говорила?

– Ах, да не знаю я; просто люди какие-то. За обедом гостей не будет, только семья и еще один парень, Говард Пейдж; мы с ним знакомы с детства.

– Ах, эти парни, с которыми ты знакома с детства! – вздохнул он. – И почему меня не было среди них?