Нежные юноши (сборник) - Фицджеральд Фрэнсис Скотт - Страница 155

Он возлагал большие надежды на одно грядущее событие. Вскоре должна была состояться вечеринка в честь отъезда Минни, для которой Кампфы арендовали Университетский клуб; Роза туда приглашена не была. В нужной атмосфере и при благоприятных обстоятельствах ему удастся урвать для себя хотя бы миг ее отъезда; и тогда он будет уверен, что в ее сердце останется его неизгладимый отпечаток.

За три дня до вечеринки он в шесть вечера вернулся с работы домой и обнаружил у себя перед домом лимузин Кампфов, а на крыльце – Минни; она сидела там в одиночестве.

– Бэзил, мне нужно с тобой поговорить, – сказала она. – Ты вел себя по отношению ко мне так непонятно и отстраненно…

Опьяненный ее присутствием на столь знакомом ему крыльце, он не нашел, что сказать в ответ.

– Я сегодня ужинаю с родителями в городе, и у меня есть еще целый час. Давай куда-нибудь пойдем? Я до смерти боялась, что сейчас вернется твоя мама и сочтет, что я поступила дерзко, явившись к тебе в гости без приглашения. – Она говорила шепотом, хотя вокруг никого не было. – Как бы мне хотелось, чтобы родители уволили нашего старого шофера! Он подслушивает…

– Что подслушивает? – спросил Бэзил, у которого тут же вспыхнули подозрения.

– Все!

– Тогда давай поступим так: доедем с ним до дедушкиного дома, а там я возьму наш электромобиль, – предложил он.

Каштановые кудри у нее на лбу раздувал теплый ветер; машина плавно двигалась вдоль Крест-авеню.

То, что ему удалось получить машину, усилило его ликование и заставило его почувствовать себя «на коне». Было одно место, которое он приберегал специально для таких случаев – небольшой спуск с дороги, оставшийся после разбивки Ландшафтного парка; Крест-авеню в этом месте продолжала бежать где-то наверху, ни на кого не обращая внимания, а в миле внизу на отмелях Миссисипи сверкали яркие отблески заходящего солнца.

День напоминал о том, что лето подходит к концу; оно уже миновало свой зенит, и то, что от него оставалось, надо было использовать, пока оно окончательно не исчезло.

В его объятиях она вдруг прошептала:

– Ты для меня самый главный, Бэзил, мне не нужен никто, кроме тебя!

– Но ведь ты только что призналась, что просто кокетничала!

– Да, но это было целую вечность назад! Мне раньше нравилось, когда меня называли легкомысленной – лет в тринадцать-четырнадцать, – потому что мне было все равно, что люди обо мне говорят; но с год назад я начала понимать, что в жизни есть кое-что получше – честное слово, Бэзил! – и теперь я стараюсь вести себя достойно. Но, боюсь, ангелом я никогда не стану.

Между общественными купальнями и сложенными в штабеля рельсами на другом берегу Миссисипи бледно-багровыми отблесками играла вода. Снизу до них доносились отголоски грохота и свистков с далекой железной дороги; из Ландшафтного парка над их головами плавно спускались зыбкие голоса игравших в теннис детей.

– На самом деле я совсем не умею разговаривать, Бэзил, хотя все думают иначе; глубоко внутри я всегда чувствую именно так, как говорю, но только мне никто не верит. Ты ведь знаешь, как мы с тобой похожи, и если для мальчика это все не имеет никакого значения, то девушка всегда обязана контролировать свои чувства, и мне это дается очень тяжело, потому что я очень эмоциональная!

– А ты с кем-нибудь целовалась с тех пор, как приехала в Сент-Пол?

– Нет.

Он понял, что она лжет, но это была прекрасная ложь. Сейчас друг с другом говорили их сердца, а язык сердца, никогда не считавшегося точным инструментом, состоит исключительно из полуправд и уловок. Они собирали вместе все известные им обрывки романтической реальности и ткали из них друг для друга одежды, ничуть не менее теплые, чем их детская страсть, и ничуть не менее волшебные, чем само их стремление к чуду.

Внезапно он отстранил ее от себя, посмотрел на нее и издал приглушенное радостное восклицание. Оно было здесь, в ее освещенном солнечном свете лице, – оно, то самое обещание, – в изгибе ее губ, и в косой тени от носа у нее на щеке, и в сиявших матовыми отблесками глазах; она обещала вести его туда, где он всегда будет счастлив.

– Скажи: я тебя люблю, – прошептал он.

– Я в тебя влюблена.

– О, нет, это не одно и то же!

Она колебалась:

– Я этого еще никому не говорила.

– Прошу тебя, скажи!

Она стала пунцовой, словно ей стало жарко от закатного солнца.

– На вечеринке! – прошептала она. – Вечером мне будет проще это сказать.

Когда ее лимузин подъехал к его дому, она, не выходя из машины, произнесла:

– Я вот еще почему приехала к тебе: дядя не смог договориться об аренде клуба в четверг, и вечеринка состоится в субботу, вместе с обычными танцами.

Бэзил задумчиво пошел домой; в субботу в Университетском клубе, на тех же самых танцах, устраивала званый ужин Роза Синклер.

Его просто поставили перед фактом. Миссис Рейли в молчании выслушала его неубедительные оправдания и сказала:

– Роза первая пригласила вас в субботу, а среди ее гостей и так уже есть одна девушка без кавалера. Разумеется, если вы предпочтете просто увильнуть от своего обещания и пойти в гости к другим людям, я не решусь предположить, что подумает Роза, но я отлично знаю, что стану думать о вас я!

А на следующий день его дедушка, проходя по складу, остановился и спросил:

– Что там такое вышло с этими приглашениями?

Бэзил начал было объяснять, но мистер Рейли тут же его перебил:

– Не вижу ничего хорошего в том, чтобы ранить чувства девушки! Не торопись, подумай хорошенько.

Бэзил не стал торопиться; днем в субботу его все еще ждали и на том, и на другом ужине, а он так ничего и не решил.

До отъезда в Йель оставался всего месяц; через четыре дня уедет Минни Библ, так и не связавшая себя никакими обязательствами, ничего ему не обещавшая, вопиюще оскорбленная, утраченная навсегда! У не совсем еще расставшегося с юностью Бэзила мгновения, когда он мог трезво оценивать перспективы, чередовались с мгновениями, когда будущее ограничивалось одним лишь завтрашним днем. Будущая слава, которую олицетворял собой Йель, померкла перед обещаниями одного бесподобного часа.

С другой стороны, перед ним замаячило мрачное видение: Университет штата, и во вратах его туда-сюда летают фантомы, на глазах превращающиеся в безобразных фермеров и девиц. В пять вечера, в порыве презрения по отношению к собственной слабости, он позвонил по телефону и попросил горничную в доме Кампфов передать хозяевам, что он заболел и сегодня прийти не сможет. Но и с тупоумными отбросами своего поколения он время проводить не станет – болен, так уж болен, и для всех! Рейли не в чем будет его упрекнуть.

По телефону ответила Роза, и Бэзил постарался говорить тихим и слабым голосом:

– Роза, я заболел. Лежу сейчас в постели, – как можно более слабым голосом пробормотал он, и добавил: – А телефон у нас стоит прямо у кровати; так что я подумал – пожалуй, позвоню вам сам…

– Вы имеете в виду, что не сможете прийти? – В ее голосе послышались смятение и гнев.

– Мне прописали постельный режим, – упрямо повторил он. – У меня озноб, все болит – я простудился.

– Но, может быть, вы все же придете? – спросила она; больной счел, что тем самым она наглядно продемонстрировала полное отсутствие сообразительности. – Вы просто обязаны прийти! А то у нас получается целых две девушки без кавалеров.

– Я постараюсь прислать к вам кого-нибудь вместо меня, – в отчаянии предложил он; его обезумевший взгляд упал за окно и остановился на особняке через дорогу. – Я попрошу Эдди Пармили.

Роза задумалась. Затем с внезапным подозрением спросила:

– Но ведь вы не появитесь на другой вечеринке?

– О, нет! Они тоже знают, что я заболел.

Роза вновь задумалась. Эдди Пармили был от нее без ума.

– Я все устрою, – пообещал Бэзил. – Я уверен – он придет! У него сегодня как раз свободный вечер.

Несколько минут спустя он перебежал через дорогу. Дверь открыл сам Эдди, на ходу заправлявший галстук-бабочку под воротничок. Бэзил, кое о чем умолчав, торопливо обрисовал ему ситуацию. Сможет ли Эдди пойти вместо него?