Нежные юноши (сборник) - Фицджеральд Фрэнсис Скотт - Страница 112

Постепенно она уступила – ей было стыдно и грустно, но одновременно и радостно. Потому что тот мир, где она трудилась, где она существовала без Билла, значил для нее теперь много больше, чем мир, где они существовали вместе. В одном было много места для радости, а в другом – одни лишь сожаления.

Два дня спустя, когда уже был куплен билет на вечерний пятичасовой поезд, они проводили последние часы вместе, строя радужные планы. Она все еще возражала, и делала это искренне; расслабься он хотя бы на мгновение, и она поехала бы с ним. Но от потрясения с ним что-то случилось, и теперь он стал демонстрировать характер, чего с ним не бывало уже долгие годы. Может быть, если он будет полагаться только на себя, это пойдет ему на пользу?

– Прощай, до весны! – говорили они друг другу.

Затем вместе с Билли-младшим они прибыли на станцию, и Билл сказал:

– Ненавижу эти похоронные прощания! Не ходите дальше. Мне еще надо позвонить, пока поезд не отошел.

За шесть лет они и ночи не провели по отдельности, если не считать того дня, когда Эмми была в больнице; кроме времени, когда они жили в Англии, они оба всегда были верными и нежными по отношению друг к другу, хотя его рискованное бахвальство поначалу тревожило и огорчало ее. Когда он в одиночестве вышел из вокзала на перрон, Эмми была рада, что ему еще нужно позвонить, и она попыталась себе представить, как он сейчас станет это делать.

Она была доброй женщиной; она любила его всем сердцем. 33-я улица, на которую она вышла, на какое-то время показалась ей вымершей, словно кладбище, и квартира, за которую платил он, будет казаться без него опустевшей; но она все равно останется здесь и будет заниматься тем, что принесет ей счастье.

Через несколько кварталов она остановилась и подумала: «Но ведь это же ужасно! Что я делаю! Я ведь его предаю; что за неслыханная низость! Он абсолютно раздавлен, а я его бросаю и иду ужинать с Даниловым и Полем Маковым, который нравится мне лишь тем, что красив и что у него глаза и волосы одного оттенка. А Билл сейчас поедет в поезде один!»

Она вдруг развернула Билли-младшего, будто собираясь бежать обратно, на вокзал. Перед глазами у нее возникла картина: он сидит в купе, один, бледный и усталый, и рядом с ним нет никакой Эмми!

«Я не могу его предать!» – выкрикнула она про себя под действием накативших волн сильного чувства. Но это было лишь чувство – разве он не предавал ее? Разве в Лондоне он не делал все, что ему было угодно?

– Бедный, бедный Билл!

Она остановилась в нерешительности и в одно мгновение, не пытаясь обманывать себя, поняла, что сможет очень быстро обо всем забыть и придумать для себя оправдания. Достаточно было хорошенько задуматься о Лондоне, и ее совесть тут же становилась чиста. Но думать так в тот момент, когда Билл сидел в поезде, совсем один, казалось ужасным. Даже сейчас она еще могла бы развернуться и пойти на вокзал, и сказать ему, что едет с ним, но она мешкала – новая жизнь не отпускала ее, настойчиво звала ее к себе. Там, где она остановилась, тротуар был очень узким; высыпавшая из театра толпа людей заполонила тротуар и увлекла ее вместе с Билли-младшим за собой.

В поезде Билл разговаривал по телефону до последней минуты перед отходом, оттягивая момент, когда придется войти в купе, потому что он был практически уверен, что ее там не будет. Когда поезд тронулся, пришлось идти – и, разумеется, в купе никого не было, лишь чемоданы на багажной стойке и журналы на сиденье.

И тогда он понял, что потерял ее. Он смотрел на ситуацию без всяких иллюзий: этот Поль Маков, месяцы сближения, одиночество – а потом ничто и никогда уже не будет, как прежде. После долгих размышлений обо всем этом, с чтением «Вэрити» и «Зит» в промежутках, всякий раз, когда он мысленно возвращался назад, все для него выглядело так, будто Эмми уже умерла.

«Она была прекрасной женщиной – одной из лучших. У нее был характер». Он отлично понимал, что сам стал причиной всего этого и что в жизни действует некий закон компенсации. Он также понял, что, уехав, он опять стал хорошим, как и она; наконец-то был достигнут баланс.

Отбросив все обстоятельства, отбросив даже свое горе, он чувствовал, как ни странно, спокойствие от того, что находится во власти кого-то или чего-то большего, нежели он сам; ему, слегка уставшему и утратившему уверенность – раньше он ни на мгновение не готов был мириться с этими двумя качествами, – уже не казалось ужасным то, что он едет на Запад, где его, без всяких сомнений, ждет конец. Он был уверен, что Эмми появится ближе к концу, что бы она ни делала и как бы ни был хорош ее ангажемент.

Ночь у Ченслорсвилля

Говорю же, что понятия не имела, во что ввязываюсь, а то разве ж я б поехала? Да пошли они со своей армией – по мне, так это была просто кучка желторотых юнцов! А моя подруга, Нэлли ее звать, и говорит мне: «Нора, Филадельфия просто вымерла, прям как Балтимор, а на что мы летом-то жрать будем?» Она только что получила письмо от одной девчонки, и та ей пишет, как они шикарно устроились в «старой доброй Виргинии». Солдатам много платят, а они думают, что, небось, просидят там все лето – ну, уж на крайний случай, пока «Джонни» с Юга не сдадутся. Жалованье у них регулярно дают, так что девчонка повидней и поаккуратней может просить хоть… Эх, позабыла уже… Да разве после всего, что с нами было, я вообще могу чего-нибудь помнить?

Я, почитай, привыкла к хорошему обращению – встречаюсь, например, с мужчиной, и как бы ни нахальничал поначалу, все одно потом зауважает, и никогда со мной такого не было, как с некоторыми, – ну, чтоб бросить там где-нибудь не пойми где или кошелек стибрить.

А, ну да, я ж тебе рассказываю, как съездила к солдатам в «старую добрую Виргинию». Да ни ногой туда больше! Ну, в общем, слушай дальше.

А я ж привыкла ездить как люди – помню, однажды, когда маленькая была, папаша даже возил меня на поезде в Балтимор, мы тогда жили в Йорке, Пенсильвания. Все удобства были, лучше некуда;

подушки даже давали, а по вагону ходил мужик такой с корзиной, а там у него и апельсины, и яблоки. Ну, знаешь, орут они еще: «А кому апельсины, яблоки кто желает – или пивка холодного?»

Ну сам знаешь, чем торгуют… правда, я никогда пиво не беру, потому что…

А, ну да, я ж не об этом… А тебе бы только про войну, как и всем мужикам! Но если это, по-вашему, война, тогда…

Ну так вот, набили нас всех в один вагон, какой-то нахал давай проверять билеты, подмигивает такой и приговаривает:

– Ага, – говорит, – наши батальоны «по вызову» спешат в атаку!

В вагоне свет такой ужасный, лампы чадят, мухи летают, на кого ни взглянешь – ну точно мулатка какая, все желтые в свете этом… Да еще вагон этот старый такой, только что не разваливается…

Нас там, девчонок, было, почитай, под сорок, большинство из Балтимора и из Филадельфии. И только три или четыре не из наших – ну, короче, из богатых, впереди сидели. И все время офицер такой выскакивал из соседнего вагона, спрашивал у них, не надо ли чего. А мы с Нэлли прямо за ними сидели и слышали, как он шептал: «Понимаю, компания ужасная, однако через пару часов будем на месте. Я вас сразу же отвезу в ставку, а там уж вам обеспечат достойные условия».

Никогда не забуду эту ночь. Никто с собой еду не взял, только у девчонок за нами были сосиски и хлеб, вот они нас тем и угостили, что сами не доели. Кран поворачиваешь – а воды-то и нет! Часа через два – а ехали так: две минуты едем, две стоим, ну или мне так казалось – заходят из соседнего вагона два лейтенантика, пьяные в зюзю, и предлагают нам с Нэлли виски, прямо из горлышка. Нэлли чуть выпила, я тоже сделала вид, ну они и подсели к нам. Один давай кадриться к Нэлли, но тут как раз тот офицер, что с дамочками шептался. – а он не простой был, а вроде как майор или генерал, – появляется такой и спрашивает:

– Все в порядке? Не желаете ли чего?

Одна из дамочек этих пошепталась с ним, и он поворачивается к тому, который с Нэлли болтал, и уводит его в другой вагон. Потом с нами только один офицер остался; он и не такой уж пьяный был, просто укачало его вроде.