Российская империя 2.0 (сборник) - Злотников Роман Валерьевич - Страница 30

Присмотрелся и рассудил.

Я прикрываю за собой дверь и вижу: в десяти шагах от меня невысокая черноволосая девушка. Идет ко мне. Смотрит на меня. Смотрит на меня. Смотрит на меня…

Темно-карие, почти черные глаза, ничего я не вижу, кроме этих глаз, ни фигуры ее, ни губ, ни одежды, ничего, только глаза. Они приближаются ко мне. Медленно приближаются. И что-то в них такое цепляющее… я не знаю… что-то такое…

За несколько секунд она прошла эти десять шагов. Мне этого хватило, чтобы влюбиться в нее смертельно. Нет, даже не влюбиться, тут должно было стоять какое-то более возвышенное слово. Будто бы между нашими душами появилась невидимая нить, она выходит из плоти моей, по воздуху соединяется с ее плотью и делает наши души нерасторжимыми. Можете не верить. Я бы сам не поверил, наверное… Но вот правда: кончились эти десять шагов, она стоит рядом со мной, а я уже знаю, что не могу без нее жить. Взрослый, рассудительный человек. Словом с нею не перемолвился, руки не поцеловал, а вот как вышло: мне нельзя без нее, я просто умру без нее. Прожил до нее двадцать четыре года с копейками, но ничего не знал и не понимал, а теперь совсем другая жизнь началась, и совсем другой в ней смысл появился.

– Здравствуйте, – говорит она, и лицо ее, белое, как июльский полдень, северное, полярное лицо отчего-то пунцовеет стремительно и пугающе, – мне о вас рассказывал отец. И я решила, что мне надо с вами встретиться, обязательно надо встретиться, только вот никак не могла найти предлог… то есть причину… то есть обстоятельства, при которых…

Она замолчала, как цивилизация, внезапно уничтоженная на полуслове природным катаклизмом.

Я молчал, как народ, еще не превратившийся в цивилизацию и потому не имеющий ни собственной письменности, ни, подавно, собственной литературы, ни собственных летописей.

Попытался пожать ей руку, идиот. От растерянности даже пожал, потом исправился и поцеловал пожатую руку, потом поцеловал еще раз, чтобы загладить свою вину за рукопожатие.

Она руку не отнимала и все искала слова, чтобы объяснить, зачем это ей надо было со мной встретиться и почему она не могла придумать, как бы это устроить. Наконец отмерла.

– …и вот вы… р-раз… и как-то сами встретились. У меня к вам много вопросов. Я знаю, как вас зовут. И я… и нам… но… как бы…

Знаете такое выражение из любовных романов: «утонуть в глазах» кого-то там «как в океане»? Все так пишут! Ужасная пошлость. Но когда между твоим лицом и Ее лицом расстояния на две ладони, она смотрит на тебя, не отрываясь, ты смотришь на Нее, не отрываясь, у Нее глаза такого цвета, что не передать, а у тебя они такого цвета, который ты забыл, и вот вы смотрите, смотрите друг на друга, и… сказать что-нибудь связное не получается… ну… считайте, два океана утонули друг в друге. Пошли друг в друге на дно, разучившись подавать сигналы о помощи.

Левой рукой она машинально открывает дверь в палату, правую все еще сжимаю я, и это, наверное, до ужаса неприлично, однако она почему-то совсем не против. И я говорю, то есть не то чтобы говорю, а хрип вырывается из моего горла:

– Кофе…

– А? – переспрашивает она.

– Маша, это ты? Нет, кофе не нужно, – удивленно отвечает майор Сманов из палаты.

– Но сейчас… – тихо произносит она.

– Потом… – выдавливаю из себя я.

– Ни сейчас, ни потом, – с беспокойством говорит Сманов. – Врач строго-настрого запретил при таком-то давлении!

– Да, – говорит Маша неожиданно твердо.

– Что – да? – не понимает майор.

– Я… тогда подожду… прямо тут, под дверью… – Я хотел сказать, что сяду на банкетку у двери в палату, но что вырвалось, то вырвалось.

– Да… тут, под дверью… в смысле, в двери… э-э-э… при дверях… у двери, да! – наконец улавливает смысл сказанного она.

– Что-то с дверью? – осведомляется Сманов. – Ты же открыла, отчего не входишь?

– И… – добавляет она, выхватывая руку и поворачиваясь ко входу в палату, – кофе я очень… нравится.

Дверь захлопнулась. Я сел на банкетку совершенно счастливый. От моей ладони пахло ее ладонью.

Зонтик от солнца и шляпка с широкими полями делают барышню прекрасной и таинственной, даже если без них она более всего похожа на шагающий танк, разработанный для боевых действий в условиях сверхнизких температур. Он огромный и жаркий, после каждого боевого выхода его остужают в течение трех часов. Говорят, недавно такие танки применили на Плутоне. Применили их тайно, показали они себя, хотя этого никто не должен знать, прекрасно. Поневоле сделаешь вывод: перед атакой каждый из них снабдили зонтиком и надели по шляпке на все восемь ракетных турелей…

На Маше, разумеется, тоже была шляпка из полупрозрачного материала и зонтик с какими-то там изящными и многозначительными узорами. Старшие товарищи, сдержанно хихикая, сообщили мне, что дамы… то есть, конечно, барышни… но и дамы, конечно, тоже, отправляясь на свидание, долго подбирают цвета одеяний и узоры на них, отыскивая, какое сочетание цветов и узоров совершенно сразит собеседника. А мужчины не видят ни цветов, ни узоров, но обязаны их горячо хвалить.

И если бы кто-то из старших товарищей хихикнул хотя бы на гран несдержанно, я бы ему… я бы ему… плохое бы сделал очень я ему. Им бы вообще хихикать не надо бы, но что тут сделаешь, кругом застава, и все такие умные, что паразит на паразите.

В сухой сезон на Земле Барятинского – раздолье для дам и барышень. Погоды стоят сухие, свет льется с неба ниагарами, звезда Роза щедро орошает зноем земли и воды, и всякая тварь заливисто стрекочет в кустах. Когда полдень разверзает свою топку, надо сидеть под крышей и горячо молиться за того парня, который изобрел кондиционеры. А рано утром и поздно вечером можно гулять, и как гулять дамам и барышням без зонтиков и широкополых шляп? Сухой сезон иного не потерпит, высушит и зажарит. Вот и есть у них превосходный предлог…

Мать-майорша Сманова ходит в старинной шляпке с фрейлинской лентой, которую пожаловала еще ее матушке сама государыня императрица. Зонтик носит строгих цветов, но материал на него выписала аж с самой Земли.

Мать-попадья – вся в романтическом бело-розовом и непрерывно улыбается. Но улыбается она так мило и беззащитно, что все улыбаются ей в ответ.

Мать-дьяконица гордо воздевает зонтик травянистого шелка с вышитыми на нем драконцами, разевающими алые пасточки. Шляпку же носит алую с изумрудной искрою и серебристым отливом, каковой отлив модельеры изобрели всего пять лет назад. Обозначает он, по слухам, тончайший намек на тщательно скрываемую вольность мыслей. Мать-попадья, качая головой, вполголоса называет ее хищницей, но только при капитанше, потому что капитанша сейчас же отвечает: «И как только супруг ее терпит! Многострадальный отец дьякон, пошли ему Бог здоровья», – а майорша хмурится, поскольку не одобряет всяческие пересуды.

Мать-капитанша Дреева, смешливая и добрая, носит все в цветочек, так, чтобы цветочек был яркий, буйный, и чтобы рядом было еще пять буйных-ярких, но на другой манер. Славный град Чернигов, где она родилась, одарил ее непобедимой страстью к мальвам и макам, вишневой наливке и парфюму с ароматом вербены. То есть я, понятное дело, не знал, что это вербена, Дреева сама сказала, мол, вот, вербена же. Я родился и вырос на Земле, но откуда мне знать, как называются цветы, кроме самых понятных: о цветах все положено знать женщинам. Теперь мне ясно, как пахнет вербена, но вот как она выглядит, не скажу даже под пыткой…

Сестры-поповны признают только крупную клетку и плиссированные юбки, потому что они – интеллектуалки.

Разумеется, я разгляжу, каков зонтик и какова шляпка Маши. Не может быть, чтобы Господь Бог лишил ее вкуса, ибо она совершенна. Следовательно, и то, и другое будут великолепны.

Я увидел ее издалека. Ускорил шаг. Она улыбалась мне. Зонтик и… да… у нее вроде шляпка.

Точно помню, как потратил одно или два мгновения на разглядывание обоих предметов. Точно помню также и то, что оба мне понравились. То есть, конечно, я не разбираюсь ни в шляпках, ни в зонтиках. Но они не вызвали у меня раздражения и даже, кажется, радовали глаз.