Око Силы. Трилогия. 1937 -1938 годы - Валентинов Андрей - Страница 224

– Зачем вы это говорите?

Вспомнился разговор на скамейке в Александровском саду. И другая встреча – на холодной, залитой дождем набережной...

– Любопытно, как вы поступите. Дело в том, что хозяйка Рубина – только вы. Он слушается вас, чужая рука не принесет спасения. Мне интересно, что вы решите. Признаться, до сих пор с трудом понимаю человеческие поступки.

– У вас это никогда не получится, Агасфер!

Ника склонилась над неподвижным телом Пустельги, положила светящийся камень на окровавленную гимнастерку и поправила сбившиеся на лоб русые волосы.

– Но почему? – в голосе Иванова звучало искренне удивление. – Он ваш враг! Вы помогли мне, а не своим друзьям!..

Ника не стала отвечать. Все сделано, осталось немного, а силы нужны для каждого шага...

«Черные» вывели ее в полумрак подземной галереи. К ним подошли трое в обычной светлой форме с малиновыми петлицами. Старший, с двумя «кубарями», что-то спросил. Она не поняла, и тут же ее ударили по лицу. Ника пошатнулась, едва устояв на ногах. Странно, она еще чувствовала боль...

– Артамонова?

– Да... – губы с трудом двигались. – Я – Виктория Артамонова...

– Чего не отвечаешь? – лейтенант достал из нагрудного кармана какую-то бумажку. – Согласно постановлению Особого Совещания... А, все равно темно, поверишь на слово!

– Наручники? – поинтересовался кто-то особо старательный.

– На хрена? – удивился старший. – Куда ей бежать? Ну, двигай!...

Толчок в спину... Виктория Николаевна вновь чуть не упала, еле заставив себя выпрямиться. Вот, значит, как начинается дорога в ад... Вокруг стояла тьма, но внезапно Нике показалось, что она снова видит теплые сияющие звезды, такие чистые и близкие. И Ника рванулась к ним, не останавливаясь, становясь с каждой секундой все сильнее и сильнее, так, что даже Смерть, казалось, начала отставать...

Бен появился на Патриарших без пяти семь. Добирался он, как обычно, пешком. За эти месяцы молодой человек неплохо изучил Столицу и теперь старался прокладывать маршруты напрямик, через скопище кривых улочек и узких переулков, надеясь на чутье, не подводившее и раньше, в дальних походах на Тускуле. Вечер был теплый, и Бен снял плащ, неся его переброшенным через руку. В последнее время он научился одеваться вполне в местном духе, походя теперь не на иностранца из посольства, а скорее на преуспевающего журналиста или молодого художника.

В небольшом парке, несмотря на теплый вечер, народу оказалось неожиданно мало, почти никто не пришел посидеть на лавочке в этот предзакатный час. Не спеша подойдя к тихой глади пруда, Бен полюбовался оранжевыми отблесками уходящего солнца в окнах дома напротив и, словно ненароком, взглянул на скамейки, что стояли на ближайшей к Большой Бронной аллее. Лишь две из них были заняты. На одной сидели два гражданина, ведущие какой-то весьма оживленный спор, на второй же он заметил того, кто назначил встречу. Ошибки быть не могло: расстегнутый серый плащ с темно-красной подкладкой, короткая военная стрижка и, о чем он также был предупрежден, огромный черный пес, смирно сидевший у ног хозяина. Дождавшись, пока стрелки на часах, местных, купленных не так давно вместо привычных тускульских, показали без одной минуты семь, Бен медленно направился к нужной скамейке. При его приближении пес поднял большие острые уши, вопросительно взглянув сначала на Бена, затем на хозяина. Последовало негромкое: «Сидеть, Бара!». Остроухий, немедленно успокоившись, отвернулся в сторону. С уважением поглядев на пса, Бен осторожно присел, постаравшись оказаться подальше от умного зверя. Человек в сером плаще окинул соседа по скамейке спокойным взглядом:

– Добрый вечер. Насколько я понимаю – товарищ Бен?

– Так точно... – ответ показался почему-то глупым, и Александр поспешил исправиться. – То есть – да. Вы – господин Флавий?

– Совершенно верно. Заметил вас еще на Бронной. Впрочем, мы кажется виделись. На Новодевичьем...

Бен кивнул. Да, он уже видел того, кто назвался Флавием. Это было вчера, на Новодевичьем кладбище, где хоронили известного драматурга и бывшего военного врача Афанасия Михайловича Бертяева.

– Я тоже пришел туда, – вздохнул Флавий. – Пришлось нарушить все правила конспирации, но...

По жесткому холодному лицу скользнула судорога боли. Это продолжалось какую-то долю секунды, затем человек в сером плаще вновь стал прежним.

– Вы дали согласие на работу, товарищ Бен. Афанасий Михайлович поручился за вас, поэтому не могу вам не верить. Будете подчиняться непосредственно мне. Напоминаю: от выполнения или невыполнения приказов будут зависеть человеческие жизни, и прежде всего ваша.

– Да... – кивнул Бен.

– Здесь можно сказать: «Так точно», – Флавий улыбнулся. – Впрочем, вы, как бывший руководитель нелегальной группы, не нуждаетесь в инструкциях. Какую подготовку вы прошли на Тускуле?

– Четыре месяца специальных курсов, господин Флавий.

– И полгода подполья в Столице... – задумчиво проговорил человек в сером плаще. – Кое-что... Надеюсь, разговорную речь освоили?

– Уже легче, – вздохнул Бен. – Но все равно порою трудно. Иногда просто язык не поворачивается. Называть даму – «гражданкой»!.. Я и не думал, что за два десятка лет язык может так измениться.

– Не только язык, товарищ Бен. Обратите внимание на манеру держаться, на мимику... Ну, поскольку вам известен мой номер телефона, конспирировать бессмысленно. Я – Лунин Николай Андреевич, заместитель наркома тяжелой промышленности. С товарищем Терапевтом сотрудничал пять лет.

– Граф Бенкендорф Александр Леонтьевич, – Бен привстал. – С господином Бертяевым, то есть с Терапевтом, познакомился в ноябре прошлого года.

Он украдкой взглянул на своего собеседника, но замнаркома Лунин отреагировал на «графа» удивительно спокойно.

– Товарищ Терапевт отзывался о вас очень хорошо. Чем-то вы ему особо понравились.

– Я? – удивился Бен. – Мы виделись с Афанасием Михайловичем очень редко. И теперь, когда уже поздно...

Он не закончил фразы. Перед холодным невозмутимым большевиком не тянуло на подобную откровенность. Но Лунин, кажется, понял: