Ступени великой лестницы (сборник) - Верн Жюль Габриэль - Страница 96

— Отошлите куда-нибудь и под каким-нибудь предлогом всех ваших слуг. Мы должны на время остаться с вами одни.

— Я не понимаю вас, — почти обидчиво сказал старик, пристально всматриваясь в перекошенное лицо Мамонтова.

— Я сам себя еще плохо понимаю, сэр, — ответил профессор и твердо добавил: — Однако, для того, чтобы понять себя лучше, я все же вынужден настаивать на своей просьбе. Иначе… иначе я не вскрою этого, этого… ведь оно тут лежит? да?.. мешка…

Ван-ден-Вайден пожал плечами и пошел во внутренние покои отдать соответствующее распоряжение.

Огорошенный поведением Мамонтова, старик начинал испытывать настоящую обиду. Он так искренне радовался. Он с таким искренним энтузиазмом желал славы русскому ученому!

И… вдруг такое странное отношение!

К чему эта непостижимая таинственность в деле, которое еще сегодня ночью станет достоянием всего человечества, всех уголков земного шара!

Войдя через некоторое время снова, после отданных им распоряжений, к оставленному им Мамонтову, старик решил даже дать понять своему другу, что сердцу его нанесена обида.

Но… едва он вступил на террасу, как принужден был оставить свое намерение…

То, что он увидал, было настолько диким и странным, и даже таинственно-страшным, что невольный озноб пробежал по всему его телу.

Мамонтов… плакал.

Это был плач большого и никогда не плакавшего человека, с конвульсивным вздрагиванием плеч и тяжелыми неуклюжими слезами, которые, словно свинцовые брызги, застревали, казалось, уже навсегда в его густой бороде.

И, глядя на него, Ван-ден-Вайден испытал настоящий, почти животный ужас чего-то непоправимо-жестокого, что стояло невидимо тут же рядом, с ним, за его спиной.

— Профессор, что с вами? — кинулся он к нему, не будучи в состоянии произнести больше ни звука.

Профессор перевел свой взгляд на него, и Ван-ден-Вайдену показалось, что лесная ночь смотрит на него из этих огромных и пустых глазниц.

— Я знаю, кто в мешке… — глухо сказал он.

— Человекообразное… — начал Ван-ден-Вайден, но Мамонтов перебил его.

— Нет. Вы убили свою дочь!

Голос профессора стал еще глуше и, казалось, это не он говорит, а тот непоправимый, что стоял рядом с ними, за их спиной, говорит за него.

— Мою… дочь… Вы бредите! — закричал Ван-ден-Вайден, схватывая Мамонтова за плечи и тряся его. — Вы с ума сошли!

Но уже захлестнувший его ужас обессилил мышцы его крепких рук, и они безвольно опустились вдоль туловища, оставляя Мамонтова, не пытавшегося даже сопротивляться ему. И в его серые глаза постепенно стала проникать из пустых впадин мамонтовских орбит та густая темнота, что вызывала физическую тошноту и погружала сознание в ночь.

Однако, в последнюю секунду, когда казалось неминуемым наступление обморока, старик, призвав всю свою железную силу воли на помощь, внезапно выпрямился и с какой-то тайной надеждой в голосе сказал:

— Но ведь это только ваше предположение, профессор? На чем основано оно? Я напоследок, перед отъездом, бродил по опушке леса, у самого нашего лагеря, и повстречался с… с ним, с человекообразным существом. Когда я заметил его, оно было шагах в пятистах от меня, и лицо его было обращено в сторону. У меня — глаза, прошедшие совершенно беспримерную школу охотника. Я тотчас же взял его на мушку и, не давая времени ему обернуть свое лицо в мою сторону, спустил курок! Мои слуги приволокли мне труп. Ведь я же не слепой, в конце концов! Как бы ни изменилась моя дочь, если бы это была она, за двадцать лет своего пребывания в лесу, — она все же не могла стать обезьяной. А это была обезьяна, — клянусь вам в этом! Смотрите сами.

С этими словами Ван-ден-Вайден одним взмахом своего охотничьего ножа вспорол весь мешок сверху до низу. Перед Мамонтовым была действительно человекообразная обезьяна.

Но Мамонтов молчал.

Делая над собой невероятное усилие, он взял наконец старика, начинавшего совершенно оправляться от своего испуга, переданного ему Мамонтовым, за руку и тихо и грустно сказал:

— Что делать! Непоправимое останется непоправимым. Надо взять себя в руки. Слушайте меня. Я видел вашу дочь в лесах Малинтанга и я полюбил ее так, как только может полюбить человек. И — не время сейчас об этом — если я был до известной степени причиной ее исчезновения, то я явился уже настоящей причиной ее гибели. Да! Ваша дочь была права, говоря мне, что всюду, куда ни ступит белый человек, за ним следуют ложь, обман и неправда, ибо ложь, обман и неправда — это тени человека. Моя любовь к ней разбудила в ней забытую любовь к кровным родным, — то проклятие, что называется «голосом крови» и что не могло умереть в ней.

Она не выдержала до конца, и кто поставит ей это в вину? Изменой ее жертве — не была ее роковая экскурсия на опушку леса… Нет! Она, разбуженная моими рассказами о вас, очевидно, пожелала взглянуть хоть один раз еще в своей жизни на того, кто был дедом и прадедом ее удивительных детей. И это… это стоило ей жизни!

И с этими словами Мамонтов взял из рук изумленного Ван-ден-Вайдена его острый охотничий нож, осторожно и ловко, как опытный оператор, в торжественном молчании провел им по рыжей шерсти лежавшего перед ними зверя. В таком же торжественном молчании была сорвана ученым с головы убитой и отвратительная маска, скрывавшая ее лицо.

И опустившийся на колени Ван-ден-Вайден только мельком увидал, как из-под этой ужасной маски золотым каскадом рассыпался душистый шелк волос и сверкнуло лицо его дочери, лицо Лилиан.

Когда Мамонтову, после долгих усилий, удалось привести Ван-ден-Вайдена в чувство, он, стараясь внушить ему силой своей воли необходимость держать себя в руках, усадил его в одно из плетеных кресел, расставленных по веранде, и сказал ему властно и жестко:

— Вы забыли, что вы мужчина. Возьмите себя в руки. О случившемся никто не должен знать. Это ясно и не требует доказательств. Пока не вернулись ваши слуги, мы зароем труп вашей дочери тут, в вашем саду, чтобы она навсегда уже оставалась вблизи вас. Достаньте мне лопату.

Ван-ден-Вайден повиновался.

Он действовал как во сне, совершенно механически производя все свои движения и исполняя приказания Мамонтова.

Только тогда, когда тело Лилиан Ван-ден-Вайден лежало уже на дне вырытой могилы, он несколько пришел в себя и сдавленным голосом сказал:

— Двадцать долгих лет я искал тебя, мое сокровище! И — нашел. Но нашел только для того, чтобы зарыть в эту яму. Профессор, бросьте в эту могилу розы!

Но Мамонтов сердито пробурчал себе что-то под нос и, вместо цветов, с силой швырнул в глубину ямы первую лопату сырой земли, закрывшей сразу прекрасные голубые глаза Лилиан и рассыпавшейся с отвратительным шелестом по всему ее телу.

Но это не покоробило старика.

Он совершенно ясно услыхал, как вслед за брошенной землей — в глубину могилы было брошено ученым его сухими и тонкими губами мягкие и таинственные слова, ласковые, как те голубые глаза, которые только-что закрылись землей:

— Лилиан, Лилиан! Я люблю тебя!

Через час Мамонтов вернулся уже обратно.

Он вошел в зал спокойной, твердой, уверенной походкой, и по тому возбуждению, с которым все ученые повскакали со своих мест и бросились к нему навстречу, понял, что за этот час в этом зале царило томительное и мучительное ожидание.

— Ну что? Что нового? Говорите скорее! Кто убит? В чем дело? — посыпались на него со всех сторон взволнованные и произносимые дрожащими голосами вопросы.

Мамонтов спокойным жестом руки водворил молчание и, когда это гробовое молчание опустилось на зал, ярко залитый потоками электрического света, сказал просто и спокойно, но каким-то глухим, несколько вялым, скучным и несвойственным ему голосом:

— Продолжайте ваше заседание: ничего особенного не случилось!.. Произошла самая обыкновенная ошибка, столь часто случающаяся с самыми опытнейшими охотниками. Убит экземпляр обыкновенной Satyrus sumatranus, несколько только больший ростом, чем то обыкновенно бывает. Сэр Ян Ван-ден-Вайден приносит всем свои глубокие извинения за причиненное напрасно волнение.