Warhammer: Битвы в Мире Фэнтези. Омнибус. Том 2 (ЛП) - Рейнольдс Джош - Страница 205

Зазубренное копье молнии ударило в землю за окнами, осветив библиотеку такой вспышкой, что стало больно глазам. Тут же прогрохотал гром, сотрясая все здание.

Женевьева поддержала Равальоли, помогла ему добраться до дивана и усадила. Ему требовалось поспать.

Позднее она даст полный отчет Ватеку, а тот донесет его до Старого Мельмота. Завещание, этот без конца обсуждаемый между патриархом и его адвокатом секрет, возможно, будет изменено. Это завещание, главный предмет разговоров в залах Удольфо, все время изменяется, все новые пункты в него вписываются, изымаются, восстанавливаются, заменяются, меняют формулировку или пересматриваются. Никому, кроме Мельмота и Ватека, не было известно, что написано в завещании, но каждый строил свои предположения…

Она подошла к окну и выглянула в ночь. Библиотека находилась в самом сердце южного крыла Удольфо, здания, выстроенного посреди плато в виде гигантского креста, и из ее окон открывался вид на склоны, спускающиеся к долине. В ясную погоду, что случалось на удивление редко, можно было видеть даже Мираглиано и море. Сейчас же виднелась лишь впечатляющая завеса облаков с пленительным узором из дождевых капель. В одно из чахлых деревьев за разрушенной часовней Мананна угодила молния, и оно пылало, как факел, рваное пламя во тьме, сопротивляющееся хлещущим потокам дождевой воды. В его дрожащем свете казалось, что камни часовни пустились в пляс, будто в них, как сказал бы Ватек, вселились души жертв, которых пиратствующий папаша Смарры отправил на дно Тилейского моря.

Рука легла Женевьеве на плечо, ее развернули.

— Огонь, — прохрипел сломанным горлом Пинтальди. — Чудный огонь…

Пинтальди славился тягой к огню. Из-за этого он частенько попадал в беду. Его голова все еще торчала под странным углом, а плечо заскорузло от засохшей крови.

— Огонь…

Мягко обхватив его голову сильными руками, Женевьева повернула ее и правильно усадила на шее. Он выпрямился и для пробы покачал головой во все стороны. Убедившись, что все в порядке, Пинтальди не поблагодарил ее. Его взгляд был прикован к горящему дереву. На кончиках его усов повисли хлопья пены. Женевьева отвернулась и вместе с ним смотрела, как буря расправляется с огнем.

— Будто борющаяся душа, — сказал Пинтальди, — во власти богов.

Порыв ветра сбил пламя с дерева, которое стояло теперь, дымясь, с перекрученными, почерневшими, мертвыми ветвями.

— Ее поражение неизбежно, но пока она горит — горит ярко. Это должно послужить нам уроком.

Пинтальди поцеловал ее, вкус его крови обжег ей язык, и отшатнулся, отстраняясь. Временами он бывал ее любовником. Порой — заклятым врагом. Трудно было уследить. Все эти вариации имели какое-то значение для завещания, в этом она не сомневалась.

Он ушел. За окнами яростно ревела буря, терзая камни Удольфо. Этой ночью дом был холоднее льда.

4

Одеяние послушника отяжелело от ледяной воды, и Клозовски уже жалел о тепле и безопасности в груде мертвецов. Он заблудился в лесу. Судя по боли в ступнях и коленях, он лез куда-то в гору. Склон становился все круче, стремительно сбегающие с него потоки завивались вокруг его ног. Если тут и бродили разыскивающие его стражники, он не услышал бы их за шумом воды. Не позавидуешь тому, кто попытается верхом и в доспехах пробиваться сквозь такую бурю, и он полагал, что люди Зелучо уже, наверно, отказались от этой мысли. Но от этого было не намного легче.

Вспыхнула молния, запечатлевая черно-белое изображение леса в его глазах. Все деревья здесь были искривленные и корявые, будто в земле имелись залежи варп-камня и семена Хаоса, прорастающие среди других корней, изуродовали лес, сделав его похожим на ночной кошмар. С каждой вспышкой молнии казалось, что деревья все больше наклоняются вперед, протягивая ветви с острыми сучьями, точно руки со множеством локтей. Он приказал себе не поддаваться суевериям и поглубже натянул одолженный у послушника капюшон. Ледяная струйка воды побежала ему за шиворот.

Мягкая земля под ногами превращалась в море грязи. Скоро между лесом и болотами на юге не останется особой разницы. Он с трудом брел по этому месиву; а башмаки послушника оказались ему чересчур велики и уже заполнились густой холодной жижей, от которой стыли пальцы на ногах. Если он остановится, то тут же и утонет в грязи.

Он упорно пробивался вперед, а дождь тугой стеной преграждал ему путь вместе с постоянно меняющим направление ветром. Его одеяние хлопало на ветру, словно ослабевшие крылья умирающего ворона. Символ Морра, вышитый у него на груди, был очень кстати. Он, наверное, уже вполне походил на мертвеца.

В первую очередь сейчас он должен найти убежище. Ни одно из деревьев не могло бы укрыть его от дождя и ветра. Колени его готовы были подогнуться, а голые кисти рук сморщились, как у утонувшего моряка, который пробыл в воде уже достаточно долго, чтобы рыбы успели выесть его глаза. Могло статься, и в этом тоже была своя ирония, что он сбежал из подземных казематов Зелучо только для того, чтобы погибнуть на свободе, чтобы стать жертвой не жестокости дуче, а равнодушных и беспристрастных стихий.

Земля плавно уходила вверх, кругом текли неспешные ручьи жидкой грязи. Наверняка где-то здесь должна быть охотничья избушка или же хижина дровосека. Он обрадовался бы даже пещере.

Клозовски показалось, что впереди вверху виднеется огонек.

В ногах его словно прибавилось силы, и он, раздвигая плечом пелену дождя, устремился на свет. Он не ошибся, это действительно был огонь. Но почему-то вид его вызывал беспокойство. Бледное голубое свечение, ровное, искажаемое лишь завесой дождя, повисшей между ним и Клозовски.

Он дотащился до насыпи, укрепленной камнями и бревнами, и оказался на остатках дороги. Теперь огонь был ясно виден: голубой шарик, повисший в нескольких футах над землей, как маленькое слабое солнце. А под ним лежала опрокинувшаяся карета.

Лошадь со сломанной шеей запуталась в постромках, ноги ее торчали в разные стороны. Здесь же, уткнувшись лицом в грязь, валялся кучер в ливрее. Он не шевелился, придавленный поперек спины упавшим деревом.

Клозовски побежал, шлепая башмаками по мощенной булыжником, укатанной дороге. По крайней мере, карета — это хоть какое-то укрытие.

Ему не хотелось смотреть на голубой свет, и он пытался отвести от него взгляд. В самом центре голубой оттенок бледнел и переходил в белый, и еще там виднелись какие-то темные пятна, плотность свечения все время менялась, и все вместе напоминало ему лицо.

Раздался скрип. Внутри кто-то вскрикнул. Карета лежала на боку, в одно из открытых окон хлестал дождь. Там, внутри, находились люди, и они о чем-то спорили. Капли голубого пламени стекали, будто дождь, и испарялись с поверхности кареты. Клозовски добрался до экипажа, и его залил голубой свет, от которого не исходило ни малейшего тепла.

— Эй, там! — прокричал он. — Друг, друг!

Он подтянулся и заглянул в открытое окно. Раздались хлопок и шипение, вскрикнула женщина.

— Вы идиот, я же говорила, что оно не выстрелит, если порох отсырел.

Клозовски попытался забраться внутрь, но нарушил неустойчивое равновесие кареты. Он услышал, как стукнуло о дорогу колесо, когда экипаж выровнялся. И соскочил, чтобы ему не переломало ноги. Люди внутри попадали на пол и, похоже, оцепенели от ужаса.

— Прочь, чудовище, — произнес мужчина.

Клозовски увидел наставленный на него дрожащий пистолет. Его полка и ствол почернели от сажи и еще дымились. Еще раз он не выстрелит. Революционер потянул на себя дверь и втиснулся внутрь, оттолкнув стрелка.

Внутри было мокро, но, по крайней мере, дождь не хлестал по лицу. Звук был такой, будто на деревянной крыше экипажа бьют тысячи барабанов.

В карете Клозовски обнаружил двоих пассажиров: дородного мужчину в возрасте, вооруженного пистолетом, и девушку лет двадцати, хорошенькую, с копной медно-золотистых локонов.

Должно быть, отправляясь в путешествие, они были хорошо и дорого одеты. Теперь же стали мокрыми, грязными и оборванными, как самые жалкие из крестьян. Природа всех уравнивает не хуже революции. Пассажиры явно боялись его и отпрянули, уцепившись друг за друга.