Слон императора - Северин Тим - Страница 35

Как только я присоединился к своим спутникам, Аврам принялся организовывать нашу перегрузку на лодки. Две из них скрепили бортами и сделали настил, на который должна была поместиться телега, перевозившая клетку с туром. Под надзором одного из помощников раданита погонщики волов задним ходом спустили телегу к реке и с изрядными усилиями ввезли ее на помост. Лодочники сняли большие цельные колеса и с помощью рычагов осторожно опустили клетку вместе с животным на доски. Потом наступил черед белых медведей, которых погрузили на другую лодку. Колеса с их телеги тоже снимали – мне казалось, что это долгое и ненужное занятие, но лодочники настаивали на том, что это необходимо. К тому времени, когда они решили, что все сделано как следует, стало смеркаться, так что мы разбили лагерь и решили напоследок угостить погонщиков волов.

Погонщики развели на берегу огромный костер и расселись вокруг него. Они пожирали свои припасы и запивали их огромным количеством эля, словно стремились полностью разгрузить свои повозки перед возвращением. Ночь сгущалась, искры костра высоко взвивались в неподвижном воздухе и отражались дрожащими точками в черной речной воде. Аврам хорошо заплатил нашим помощникам, и они устроили себе настоящий карнавал. Они хохотали и громко кричали на местном диалекте, который я был не в силах разобрать. У кого-то оказалась при себе флейта, и он затянул мелодию, под которую остальные нестройно пели или колотили во что-то, заменявшее барабаны, а потом поднялись и принялись топать и подпрыгивать на нетвердых ногах. Я почувствовал, что у меня вот-вот разболится голова от шума, и, обогнув по широкой дуге костер, спустился к краю воды. Летняя ночь была очень теплой, и на мне была лишь легкая рубаха. Я потрогал сквозь тонкую ткань шрам на боку, оставшийся у меня с достопамятного дня в Каупанге, когда нож убийцы лишь немного не достиг цели. Сейчас прикасаться к нему было почти не больно – Озрик очень хорошо обработал рану. Я в который раз задумался, было ли это покушение направлено против меня лично или имело целью сорвать посольство, которое Карл намеревался отправить к халифу. Если за нападением стоял король Оффа, то каждая миля нашего пути отдаляла меня от опасности. Но если его организовали греки, то мне следовало по мере продвижения на восток постоянно быть настороже – чем дальше, тем больше.

Краем глаза я заметил, что по берегу к воде, туда, где стояли наши лодки, бредут двое погонщиков. Они двигались шаткой походкой сильно напившихся людей и то и дело хватались друг за друга, чтобы не упасть. До меня долетел раскат пьяного смеха, и у меня все сжалось внутри: я внезапно понял, что они направляются к той лодке, где стояла клетка с медведями. Их следовало остановить. Я взбежал наверх, поискал глазами Вало и сразу увидел его: он сидел у костра и играл на своей роговой дудочке, то и дело болтая головой из стороны в сторону. С первого взгляда было ясно, что он совершенно пьян. Озрика я не увидел и решил, что он ушел в палатку. Искать его было некогда, и я повернулся и побежал к лодкам. Двое пьяных уже вскарабкались на палубу и стояли возле клетки с белыми медведями. В пляшущем свете костра я разглядел, что они неуклюже приплясывают возле решетки и, похоже, пытаются заставить медведей поддержать их веселье. Я сообразил, что они, наверно, видели представление странствующего жонглера с танцующим медведем и решили, что Моди и Мади должны позабавить их.

Я со всех ног помчался вниз по склону и закричал: «Отойдите от клетки!» Но погонщики не слышали меня. Один из них перестал приплясывать и, видимо подстрекаемый приятелем, привалился к клетке, просунул руку между прутьями и стал приманивать медведей к себе. Моди и Мади уже не спали – их разбудили крики и музыка, доносившиеся от костра. Пламя у меня за спиной полыхнуло ярче, и я явственно увидел, что оба медведя уставились на чужака. Их глаза черными точками выделялись на белых мордах. Я вспомнил глупого пса из Каупанга, которому больной и слабый медвежонок одним взмахом лапы снес когтями полморды, и крик застрял у меня в горле. Моди и Мади уже не были медвежатами. Они подросли, стали ростом с хороших телят и были теперь очень опасны.

Я не успел.

Один из медведей с глухим гортанным рыком рванулся вперед. Блеснули белые зубы, и мощные челюсти сомкнулись на просунутой в клетку руке. В то же мгновение второй медведь поднялся на задние лапы и ударил передними по прутьям решетки, пытаясь достать до второго гуляки. Лодка покачнулась.

Ужасный вопль заглушил музыку и нестройное пьяное пение. Шум гулянья за моей спиной начал быстро затихать, а потом смолк совсем. Слышались лишь отчаянные крики и грозное басовитое рычание, с которым медведь – я решил, что это Мади, – яростно тянул и дергал человеческую руку, пытаясь затащить ее хозяина к себе в клетку. Второй медведь, Моди, чье имя означало «сильный», опустился на четыре лапы, а затем вновь поднялся на дыбы и еще раз обрушился всем своим весом на прутья решетки, пытаясь достать второго пьяницу.

Я почувствовал во рту привкус желчи. До места, где происходило несчастье, было всего несколько ярдов, но я был бессилен что-либо сделать. От воплей несчастного у меня вышибло из головы все мысли. Клетка ходила ходуном, лодка раскачивалась, по воде разбегались волны… И не успело мое сердце стукнуть еще несколько раз, как мимо меня кто-то промчался…

Аврам! В руке он держал горящую ветку, которую, видимо, успел выхватить из костра. Прыгнув в лодку, он сунул свой факел между прутьями, прямо в морду Мади. К этому времени возчик уже совсем обессилел, и ноги не держали его: он упал на колени, и в клетке оказалась вся его рука по плечо.

Наш проводник, крича во все горло, хлестал медведя горящей палкой. Справа от него второй медведь, Моди, продолжал, ревя, бросаться на решетку.

Мади неохотно открыл пасть, выпустил изуродованную руку своей жертвы, а потом, привстав на задние лапы, неуклюже повернулся и отступил в глубину клетки. Я, на нетвердых ногах, подошел к Авраму и, наклонившись, оттащил в сторону жертву медвежьей ярости. После этого мы с драгоманом взяли израненного пьяницу с двух сторон и втащили его на берег реки: его пострадавшая рука бессильно свисала. Позади Моди еще раза три-четыре ударил по решетке, но потом тоже опустился на четвереньки и принялся расхаживать по клетке. Мы с Аврамом донесли стонавшего погонщика до лагеря и положили его на пустую телегу. Рука его выглядела ужасно – сквозь растерзанные мышцы белела кость. Разом протрезвевшие товарищи пострадавшего столпились вокруг и неловко пытались чем-нибудь помочь ему. Подошедший Озрик, как мог, промыл раны и туго перевязал руку. Через час погонщики запрягли волов, и телега с раненым скрылась в темноте, держа путь в монастырскую лечебницу.

На следующее утро все участники вчерашней пирушки страдали от похмелья и были подавлены случившимся несчастьем. Молчаливые, пристыженные и угрюмые, они занимались своими делами. Мрачное настроение усугубляла пасмурная, гнетущая погода, в которой угадывалось приближение бури.

Вало тоже выглядел, как никогда, плохо: бледный, с покрасневшими глазами. У меня не хватило духу бранить его за то, что он оставил медведей без присмотра. Скорее всего, погонщики напоили его крепким вином нарочно, чтобы посмеяться над ним. Как только совсем рассвело, мы с ним отправились проведать белых медведей. Оба они спали в своей клетке.

– Будь поосторожнее с Мади, – предупредил я. – Прошлой ночью Аврам тыкал его в морду горящей палкой, чтобы заставить выпустить жертву.

На морде медведя были хорошо видны проплешины опаленной шерсти и следы сажи.

– Это Моди, – поправил меня Вало.

Я снова присмотрелся к хищникам:

– А я думал, что это Мади вчера разозлился…

– Это Моди, – повторил сын Вульфарда и, не обращая на меня внимания, вынул пробой, вставленный в петли толстого железного засова, на который была заперта дверь клетки. Я глубоко вздохнул и велел себе не вмешиваться. В том, что касалось понимания животных и ухода за ними, мне приходилось полагаться на инстинкт Вало.