Слон императора - Северин Тим - Страница 21

– Можно мне пойти с тобой и посмотреть, как ты это делаешь? – попросил я.

Ловчий долго обдумывал мое пожелание.

– До тебя еще никто не взял на себя труд отыскать меня в этих горах, – заговорил он наконец. – Если ты пообещаешь мне вести себя тихо и спокойно, чтобы не вспугнуть нашу добычу, то я возьму тебя с собою.

Вульфард на его месте сказал бы примерно то же самое.

Затем птицелов охладил мой восторг, добавив:

– А то, что ты сейдрманн, нам нисколько не помешает.

– Что значит – сейдрманн? – не понял я его.

– У тебя глаза разных цветов. Это знак человека, который связан с потусторонним миром.

Мы с Ингваром покинули долину еще затемно, оставив Рольфа присматривать за лошадьми. Птицелов настоял на очень раннем выходе, объяснив, что нам нужно попасть на место до того, как кречеты начнут охоту. Он нес с собой тот же самый мешочек, с которым вчера спустился с горы, и его содержимое снова копошилось, трепыхалось и жило какой-то собственной жизнью. Подъем из долины оказался трудным, и мне было стыдно, что Ингвару пришлось несколько раз останавливаться и поджидать меня. В конце концов, уже когда совсем рассвело, мы выбрались на расположенный на плече горы карниз шагов в пятнадцать шириной. По словам Ингвара, это было самое подходящее место для ловли кречетов. Совсем запыхавшись, с подкашивавшимися от усталости ногами, я стоял, глубоко вдыхал чистый прохладный воздух и всматривался в голубовато-серое марево, затягивавшее далекий горизонт. День обещал быть теплым и безветренным. Подо мной были гряды высоких и низких, крутых и пологих гор – они уходили вдаль, туда, где за пределами видимости лежал Каупанг со своим торгом. Сам не знаю почему, я вдруг преисполнился уверенности в том, что нам удастся раздобыть нескольких белых животных для того дара, который король намеревался отправить халифу далекого Багдада.

Я повернулся, чтобы заговорить с Ингваром, но он исчез. Я обнаружил, что стою на этом выступе в полном одиночестве. На мгновение я почувствовал чуть ли не панику: в памяти всплыли слышанные в детстве сказки о людях, умевших растворяться в воздухе. Но тут я увидел мешок моего спутника. Он лежал, слабо трепыхаясь, на земле возле скальной стены.

Впрочем, Ингвар появился очень скоро, так же неожиданно, как исчез. Он выскочил, пригнувшись, из узкой расщелины в стене. Вход в нее находился в столь густой тени, что с моего места я не мог его разглядеть. Охотник держал в руках несколько длинных и тонких гибких прутьев, моток прочного шнура, клубок тонкой бечевки и – что меня особенно заинтересовало – длинный кусок мелкоячеистой рыболовной сети.

Он жестом велел мне помочь ему убрать каменную крошку и песок с того места, где я стоял. Мы быстро покончили с этим, и птицелов вколотил в трещины каменистой почвы, на расстоянии в шесть футов один от другого, два колышка. Срастив между собой два прута – так, что получилось что-то вроде очень длинного удилища, – он прикрепил их к краю сети. Затем Ингвар согнул «удочку» дугой и привязал ее концы к вбитым в землю колышкам. А после этого он, наконец, закрепил свободный край сети, положив на нее тяжелые камни. Я с запозданием сообразил, что он мастерил ловушку, и даже вспомнил ее название – лучок. Деревянный полуобруч должен был спокойно лежать на земле, пока он не дернет за веревку. Тогда сеть взовьется вверх и вперед и накроет то, что окажется в пределах полукруга.

На земле же, там, куда должен был упасть этот самый полукруг, Ингвар положил два камня – один величиной с кулак, а второй побольше и потяжелее. Потом он развязал горловину своего мешка, достал оттуда живого голубя и, как тот ни бился и ни вырывался, привязал его бечевкой за ногу к тому камню, что побольше: так, чтобы птица могла вспархивать, но не освободилась и не улетела. Я сообразил, что голубь будет приманкой, точно так же, как для тура должны были послужить приманкой свежие листья, которые Вульфард положил на середину хрупкой крыши ловчей ямы. Но Ингвар сумел удивить меня. Снова запустив руку в мешок, он пошарил там и вытащил еще одну птицу, поменьше, величиной с дрозда, жемчужно-серую, с черной полосой на головке. Ее он привязал к меньшему камню и тоже поместил в середину ловушки.

– Зачем тебе две приманки? – спросил я шепотом.

– Кречет бьет так быстро, что может унести свою добычу, прежде чем ловушка захлопнется. Маленькая птичка предупредит нас, когда сокол появится поблизости, – объяснил ловчий.

– Она вроде дозорного?

Охотник кивнул:

– Эта птица очень осторожна, не то что глупый голубь. Мы называем ее крикуном. При виде сокола в небе она начинает пищать, трепыхаться, вспархивать и пытается удрать с открытого места. Ну а я, увидев это, узнаю, что надо быть настороже.

– А не может сокол ударить этого маленького крикуна, как ты его назвал?

Птицелов посмотрел на меня с сожалением, как на недоумка:

– Ты сам кого выбрал бы, если б перед тобой были эта пигалица и рядом с нею вкусный жирный голубь?

Взяв горсть зерна, он насыпал его на землю перед птицами-приманками и, по-прежнему жестами, приказал мне спрятаться вместе с ним в ту же расщелину. Пятясь, он разматывал по земле два шнурка: один, потолще, был привязан к обручу и должен был захлопнуть ловушку, а второй – совсем тонкая бечевка – к свободной ноге голубя.

Ширина расщелины только-только позволяла нам устроиться в ней бок о бок. Мы были невидимы, откуда ни смотри, а сами наблюдали за привязанными птицами. Я сразу вспомнил Вульфарда и мое бдение в лесу, когда мы поджидали тура. Только сейчас я смотрел не на лесную поляну, окаймленную могучими дубами, а на плоскую пыльную площадку, посреди которой две птицы преспокойно подбирали зерна.

Ингвар не отрывал взгляда от живых приманок. Шнур от обода ловушки он в два оборота намотал на правую ладонь, а бечевку держал, не выпуская, в пальцах левой руки.

Сейчас этот человек походил на рыбака, готового в любое мгновение дернуть за лесу и вонзить крючок в челюсть щуки.

– Я уже два месяца смотрю за гнездом кречетов поблизости, – заговорил он вполголоса. – Птицы из года в год селятся в одном и том же гнезде. У этой пары часто бывают белые птенцы. Но в этом году птенцы вылупились позже обычного. Потому-то я и припозднился с появлением на каупангском торгу. Нужно было дождаться, пока птенцы подрастут и смогут кормиться сами.

– Значит, ты оставил родителей этих птенцов на будущее?

– Точно! Если бы я слишком рано поймал кого-нибудь из родителей, молодняк неминуемо погиб бы, а я остался бы без будущего заработка.

– А что, если на приманку кинется орел, а не кречет?

– Значит, духи против меня. За кречета, особенно белого, дают цену куда больше, чем за орла. Раза в три больше.

– Но почему же так много платят за кречета, если орел намного крупнее и на вид величавее?

– А ты когда-нибудь видел кречета на охоте?

Я покачал головой.

– Во всем мире ничего прекраснее не увидишь, – улыбнулся мой собеседник. – Он плывет невысоко над землей, пока не вспугнет добычу. А потом бросается вдогонку. Нет птицы быстрее кречета. Он может всячески поворачивать и переворачиваться, бить добычу хоть сверху, хоть снизу и сбрасывать ее с небес на землю. По сравнению с ним орел – все равно что деревенский увалень.

Сидеть нам пришлось на холодных острых камнях, и моя спина, и без того измученная за время поездки, вскоре разболелась. Я боялся, что ее вот-вот совсем прихватит, и больше всего мне хотелось встать и потянуться.

Внезапно серенькая пичужка перестала клевать и припала к земле, а потом замахала крылышками, панически зачирикала и попыталась взлететь. Голубь при этом продолжал спокойно подбирать зерна.

У меня перехватило дух от нетерпения. Сквозь возбужденное чириканье птички-крикуна до меня донесся другой птичий крик – резкое «крии-крии-крии», отчетливо разнесшееся в неподвижном горном воздухе.

Ингвар напрягся.

– Сокол кружит над головой. Не шевелись! – прошипел он.