Укрощение королевы - Грегори Филиппа - Страница 64

– Но адмиралы же в безопасности?

– Нет, потому что я велел им не бросать флот, – отвечает он так, словно жизнь Томаса Сеймура для него не значила ровным счетом ничего. – Им приходится рисковать.

– Может быть, разрешить им вернуться домой на время чумы в Портсмуте? – предлагаю я. – Сохранить жизнь капитанам и старшим офицерам будет только разумно. Они понадобятся вам в сражении. Вы же должны сохранить их жизни?

– Господь сохранит тех, кто служит мне, – спокойно отвечает король. – Он не карает ни меня, ни тех, кто мне принадлежит. Я – Божий помазанник, Екатерина, не забывай об этом. Никогда.

В полночь он отсылает меня к себе, потому что хочет побыть один. Но вместо того, чтобы вернуться в спальню, я направляюсь в часовню, чтобы упасть на колени перед алтарем и взмолиться в душе: «Томас, Томас, да благословит тебя Господь и сохранит тебя в твоих путях, любовь моя, моя единственная любовь! Да защитит тебя Всевышний от вод морских и моровой язвы, убережет от греха и горя и вернет тебя домой, живым и невредимым! Я не молю небеса о том, чтобы ты вернулся домой ко мне. Я так тебя люблю, что готова благословить тебя, где бы ты ни находился, лишь бы тебе ничего не угрожало».

Нога короля снова опухла, рана открылась и стала еще глубже. Она больше не выдерживает его веса, и к ножкам его огромного кресла приделывают колеса, чтобы Генрих мог передвигаться по дворцу. На удивление, его настроение не страдает от этого факта, и он продолжает считать себя великим манипулятором, о чем с гордостью мне и говорит. Он собирается отправить Стефана Гардинера на встречу с императором в Брюгге, чтобы обсудить с французами условия договора, который положит конец войне между тремя величайшими королями Европы. В то же самое время он приглашает к себе представителей немецких лютеранских правителей, чтобы те стали посредниками в заключении тайного соглашения между Англией и Францией, целью которого будет низложить испанского императора. При таком раскладе мы получаем два мирных договора, причем один из них подписан при участии паписта, а другой – лютеранина. Только ни один из этих договоров мы не сможем подписать.

– Нет, это открывает прекрасные возможности перед нашей верой, – не соглашается Екатерина Брэндон, когда мы сидим за длинным столом в моих покоях, приготовив ручки и бумагу и ожидая прихода проповедника.

– Если лорды-лютеране смогут положить конец войне в христианском мире, именно реформаторы станут духовными лидерами современности, светом всему миру. И они будут трудиться на благо короля, потому что будут нуждаться в его защите от испанского императора. Этот монстр призывает к крестовому походу против них! Против своего собственного народа, и всего лишь из-за вопросов веры! Да хранит их Господь…

– Только вот епископ Гардинер их в этом опередит, – предрекаю я. – Он привезет домой договор о мире с Францией раньше, чем это смогут сделать лютеране.

– Только не он! – с презрением восклицает она. – Он уже изжил себя. Король больше к нему не прислушивается. Он отправляет его с глупым, шутовским поручением в Брюгге, чтобы убрать с глаз долой, пока сам будет договариваться с германцами. Он сам мне об этом сказал.

– Прямо так и сказал? – недобро переспрашиваю я, и Нэн, подойдя поближе и услышав резкий тон в моем голосе, посмотрела на меня вопросительно.

– Только не подумайте, я не говорила ничего, что могло бы предать нас или навредить нам, – быстро оговаривается Екатерина. – Я никогда не стала бы признаваться в том, чем мы занимаемся и что мы читаем. Но я клянусь, что король об этом знает, и он одобряет нас. Он с такой похвалой говорит о ваших трудах, Ваше Величество!

– Да, Библию на родном языке нам дал именно король, – соглашаюсь я.

– И это именно то, чего хотят лютеране.

– И именно Стефан Гардинер забрал ее у людей снова. А сейчас король собирается встретиться с лютеранами, а Гардинер отослан за море. По мне, так он вообще может оттуда не возвращаться. Пока его здесь нет и пока король оказывает поддержку Генри Говарду, удерживающему за собой Булонь вопреки желаниям собственного отца, наши враги не получают должного внимания, и мы с каждым днем становимся все сильнее.

– Ну, слава Богу, – вступает в разговор Нэн. – Только подумай, что будет, когда это королевство придет к истинной вере, основанной на знании Библии, а не полной предрассудков тарабарщине, выстроенной на заученных, как заклятья, словах, образах и ритуалах.

– Индульгенции, – произносит Екатерина, почти содрогаясь от отвращения. – Вот что я больше всего ненавижу. Я говорила вам, что на следующий день после смерти моего мужа к нам в замок пришел какой-то нечестивый священник и сказал, что за пятьдесят ноблей он гарантирует мне мгновенное вознесение Чарльза в рай и даже покажет мне знак, доказывающий, что это случилось?

– Какой знак? – с любопытством спрашиваю я.

– Кто же его знает, – пожимает плечами Екатерина. – Я даже не спрашивала. Уверена, он был готов дать мне все, что бы я ни пожелала. Может, он показал бы мне какую-нибудь кровоточащую статую из разгромленного аббатства? Или портрет Мадонны, брызжущий молоком? Как оскорбительно даже просто предположить, что душу человеческую можно спасти путем платы дюжине злобных стариков, чтобы те пробормотали псалом-другой! Да как вообще в подобное можно поверить? Как об этом можно думать сейчас, когда люди прочитали Библию и узнали, что спасение приходит с верой, и лишь с нею одной?

Раздается стук в дверь, стражник открывает ее, и в комнату входит Анна Эскью, свежая и красивая, словно только что вышла от портнихи. Она входит с лучезарной улыбкой и опускается предо мною в глубоком поклоне.

– Господи, помилуй! – восклицает Нэн и, забывшись, осеняет себя крестным знамением, словно увидела привидение.

– Добро пожаловать, незнакомка! – говорю я. – Давненько мы с вами не виделись! Я была очень рада, когда узнала, что епископ Боннер вас отпустил. Правда, нам сказали, что вас отправили домой. Я и не думала, что еще увижу вас при дворе.

– О да, меня отправили домой, к моему мужу, – говорит она легко, как о чем-то само собой разумеющемся. – И, Ваше Величество, благодарю вас за то, что вы дали им знать, что я нахожусь под вашей защитой. Ваша протекция избавила меня от дальнейших допросов и от суда. Это я знаю точно. Меня освободили под его ответственность, но я снова оставила его. И вот я здесь.

Я лишь улыбаюсь, дивясь смелости этой молодой женщины.

– Госпожа Анна, вы так говорите, словно это было так легко сделать.

– Легко, как грешить, – весело отвечает она. – Но это был не грех, даю вам в том честное слово. Мой муж ничего не знает ни обо мне, ни о моей вере. Я кажусь ему такой же неуместной, как олень в овечьем загоне. Ничто не могло связать нас узами священного брака пред ликом Божьим, и никакие клятвы тут уже не имеют значения. Он тоже так считает, да только у него не хватает смелости сказать об этом епископу. Он не желает видеть меня в своем доме, не больше, чем я хочу там жить. Оленице и барану не ходить под одним ярмом.

Нэн вскакивает, встревоженная и настороженная, как стражник у дверей.

– Только вот надо ли было вам сюда приходить? – спрашивает она. – Не дело приносить ересь в покои королевы. И не стоило приходить сюда, если вам велели оставаться с мужем. И не важно тут, кто из вас двоих олень, а кто овца. Вы оба – пара глупцов!

Анна поднимает руку, чтобы остановить нервный поток слов.

– Я бы никогда не принесла неприятностей к дверям Ее Величества, – спокойно отвечает она. – Я знаю, кого мне следует благодарить за спасение. Я обязана вам жизнью, – говорит она и кланяется мне, затем снова поворачивается к Нэн. – Они были удовлетворены моими ответами. Они допрашивали меня снова, но я не произнесла ни слова, кроме тех, что были записаны в Библии, и им было не за что меня держать, как и не за что вешать.

Нэн невольно вздрагивает при упоминании повешенья, но старается не подавать виду.