Укрощение королевы - Грегори Филиппа - Страница 50

– Разумеется, и виноват во всем этом он. Я велю Тайному совету предъявить Томасу Сеймуру обвинение в измене за утрату королевского флота.

Одна из птиц, потревоженная резким тоном его голоса, взлетает на клетку, и у меня появляется повод отвернуться и легким тоном спросить:

– Не может быть, чтобы он был изменником! Он же всегда был вашим преданным слугой, и вы его всегда любили.

– Я насажу эту смазливую голову на пику, – говорит король с внезапной холодной жесткостью. – Хочешь заключить пари об этом? – И с этими словами он выходит вон.

Тихо, как привидение, я крадусь на половину короля. Иду одна. Своим фрейлинам я сказалась уставшей и сообщила, что иду к себе, чтобы лечь в кровать, а сама юркнула в маленькую галерею, которая вела к тайному проходу в комнаты короля, а потом к внутренней приемной, где он встречался с Тайным советом. Совсем как во сне, я крадусь в одиночестве, не увиденная никем. Именно так я поднималась по круговой лестнице в своем кошмаре: темные ступени, тихая башня… В комнатах никого нет, никакой охраны. Я могу подойти к двери, ведущей туда, где идет беседа, и слушать. Я дала себе слово, что, если услышу, как король приказывает арестовать Томаса, я напишу ему, чтобы предупредить, чего бы это мне ни стоило. Я не могу молча стоять и оцепенело ждать, что будет, пока король делает ставки на голову Томаса на пике лондонского моста.

Говорит его брат Эдвард. Я слышу, как он читает вслух отрывок из письма, которое Томас прислал в свою защиту. Голос у Эдварда звонкий, и я слышу практически каждое его слово даже через плотную дверь.

– И вот здесь, смотрите, – говорит он. – Позвольте мне прочитать вам это, Ваше Величество. Томас пишет:

– Да, письма он хорошо пишет, – бормочет Генрих. – Никто не может обвинить его в недостатке обаяния. Скольких кораблей мы недосчитались?

– Это сопутствующие потери, милорд, – отвечает Эдвард. Я слышу, как шуршит бумага, когда он передает письмо королю, чтобы тот мог прочитать его сам. – Никто лучше Вашего Величества не знает, с какими лишениями сталкивается правитель, когда вступает в войну. Вы, кто ходил на Францию под парусами в самую злую непогоду! Томасу повезло, потому что он докладывает королю, который лучше всех в христианском мире знает, с какими сложностями сталкивается бравый военный. Вы сами подвергали себя страшной опасности, Ваше Величество, и знаете, что наступает момент, когда человеку приходится полагаться на судьбу и надеяться лишь на то, что она решит дело в его пользу. В этом-то и заключается основа отваги, той самой отваги, которую вы сами так любите, когда мужчина берет свою жизнь и кладет ее на алтарь службы своему королю.

– Он был безрассуден, – говорит король без всякого выражения.

– В сезон штормов, – раздается голос старого герцога Норфолка, Томаса Говарда, – выходить в море было безумием! Почему он не стал дожидаться весны, как мы всегда делаем? Как это типично для Сеймура – полагать, что он обгонит ветер!

– Побережье необходимо защищать от французов, – вмешивается Джон Дадли. – А французы не ждут хорошей погоды. Он не мог рисковать и оставить флот в порту. Что, если бы на них напали? Он пишет, что французские суда могут обстреливать с большого расстояния и ходят с парусами и без них. На их судах есть оружие, они ходят на веслах и могут воевать в любое время года и в любую погоду. Он должен был уничтожить их до того, как они нападут на нас.

Я слышу, как король надсадно кашляет и сплевывает в миску.

– Я смотрю, все вы довольны его поведением, – ворчливо говорит он. В ответ сразу доносится протестующий голос Генри Говарда. – Все, кроме Говарда и его компании, – мрачно добавляет Генрих. – Как обычно.

– Осознанной попытки уничтожить флот однозначно не было, – подводит кто-то итог.

– Ну, а я им недоволен, – говорит Стефан Гардинер. – Он проявил явное безрассудство. И его однозначно следует наказать.

– Легко вам говорить от теплого камина, – бормочет Эдвард.

Я перестаю дышать. Популярность Томаса при дворе играет ему на руку, как и тот факт, что все прекрасно понимают, что он рискует жизнью на море, в то время как они все сидят на безопасном берегу.

– Ладно, он может оставить свои полномочия, – решает Генрих. – Потрудитесь передать ему, что я им крайне недоволен. Он должен прибыть сюда и доложить обо всем мне лично.

Я слышу, как скрипит его кресло и шуршит травяная набивка сидений: король пытается встать. Члены Тайного совета бросаются ему на помощь, а я на цыпочках, практически бесшумно в мягких кожаных туфлях отхожу от дверей. Я уже готова тихонько выскользнуть в прилегающую королевскую спальню и бежать к себе, как замираю в сковавшем меня ужасе. В комнате, кроме меня, кто-то есть. Я вижу в окне силуэт человека, тихо сидящего на подоконнике, прижав колени к подбородку. До этого момента он был скрыт от меня тенью. Это шпион, который тоже застыл в напряжении и следил за мной. Это был Уилл Соммерс, королевский шут. Должно быть, он видел, как я крадусь, как слушаю у дверей, а теперь он видит, как я тороплюсь скрыться в своих комнатах. Виноватая жена, крадущаяся через спальню мужа.

– Уилл…

Он преувеличенно комично вздрагивает, словно только что увидел меня. Этакий прыжок от неожиданности, в результате которого он сваливается на пол. Если б я не была так напугана, то обязательно рассмеялась бы.

– Уилл, – шепчу я тревожно. – Не надо сейчас дурачиться.

– Это вы? Я думал, что вижу привидение, – тихо говорит он. – Привидение королевы…

– Я подслушивала их планы. Я так боюсь за принцессу Марию, – быстро говорю я. – Кажется, ее собираются выдать замуж против ее воли…

Уилл качает головой, решив не принимать лжи.

– Я видел слишком много королев, – говорит он. – И слишком многие из них стали привидениями. Я не хочу видеть, как королеве угрожает опасность, я больше не хочу видеть привидений. Клянусь, больше не увижу ни одного. Ни единого.

– То есть ты меня не видел? – уточняю я, уловив смысл его слов.

– Я не видел ни вас, ни Екатерины Говард, крадущейся по лестнице в ночном платье, ни Анны Клевской, писаной красавицы, плачущей у дверей своей спальни. Я шут, а не стражник. Мне не обязательно что-то видеть, и мне запрещено что-то понимать. Значит, и докладывать мне тоже не о чем. Кто станет слушать шута? А раз так, то благослови вас Господь.

– Благослови тебя Господь тоже, Уилл, – торопливо бормочу я пред тем, как исчезнуть в дверях королевской спальни, а затем в коридоре, ведущем в мои комнаты.

Дворец Уайтхолл, Лондон

Весна 1545 года

Весна в этом году выдалась холодной, и дни тянутся невыносимо долго. Кажется, что лето не придет никогда. Утром становится светлее, и желтые нарциссы расцветают на берегах реки, но в садах еще сыро, а город за высокими стенами просто-таки залит холодной грязной водой. Когда мы выезжаем верхом, это не доставляет никакого удовольствия: лошади с усилием месят грязь, а холодный дождь со снегом сечет лицо, поэтому мы рано возвращаемся назад, скорчившись в седлах, замерзшие и грязные. Запертые в четырех стенах плохой погодой, мы с фрейлинами продолжаем свои занятия с текстами из Библии, читая и переводя их, воспроизводя музыку языка. Мы расширяем свои познания в латинском языке и стимулируем дискуссии о глубинном смысле священных слов. Я обращаю внимание на то, что замечаю звуковую красоту Библии в мелодии ее речи, в ритме пунктуации. Я ставлю пред собою цель чаще писать письма на английском, чтобы красота формы моего перевода соответствовала важности его смысла. Перед тем как записать предложение, я произношу его в уме. Мне начинает казаться, что слова могут соответствовать или не соответствовать общему строю текста, как взятая нота – общей мелодии песни. Я понимаю, что только учусь читать и писать и становлюсь сама своим учителем и сама своим учеником. И еще я понимаю, что очень люблю эту работу.