Укрощение королевы - Грегори Филиппа - Страница 105

Никто не ходатайствует за него. Его прежние союзники – епископ Боннер, Томас Ризли и Ричард Рич – сейчас сами лихорадочно ищут себе новых друзей. Томас Ризли превратился в нового лучшего друга Эдварда Сеймура, а епископ Боннер, не гнушающийся истязаниями епископ Лондона, не покидает своей епархии и не смеет показываться при дворе. Даже новый посланник не оказывает дружеской поддержки Гардинеру, потому что понимает, что время того при дворе подошло к концу. Ричард Рич следует по пятам за своим новым покровителем, Джоном Дадли, не сводя с него по-щенячьи преданных глаз. И только Томас Говард по-прежнему разговаривает с покинутым всеми Гардинером, но Говард и сам лишился королевской милости, его сына обвиняют в беспорядках в английской армии в Булони, а Мэри Говард порицаема за возмутительное поведение по отношению к Сеймурам.

Падение Гардинера так же быстро и неотвратимо, как сошествие грешника в ад. В течение одного дня его изгоняют из королевских комнат и выставляют в общую приемную, где он должен ожидать вместе со всеми просителями. А на следующий день охранники получают приказ не пускать его внутрь, и теперь ему дозволено взъезжать во двор, но нельзя ставить своего коня в королевские конюшни. Самое печальное в этой картине то, что он отказывается покидать двор, считая, что сможет вернуть себе прежнюю власть и расположение короля и что для этого ему всего лишь надо с ним встретиться. Он убежден, что для достижения цели ему необходимо всего лишь извиниться перед Генрихом и объяснить свои действия или слова. Он оглядывается на долгие годы своей службы королю и пребывает в уверенности, что Генрих не станет отвергать своего старого доброго друга. Епископ забыл, что если король бросает кого-то в тюрьму, то этот человек пропадает без следа, либо оставаясь так пожизненно, либо принимая смерть через казнь. Он не понимает, что единственный человек, сумевший выжить после того, как его возненавидел король, – это я, и не знает, через что мне пришлось пройти, какую цену заплатить, чтобы этого добиться. Этого никто не знает и не должен знать. Я и себе самой отказываюсь в этом признаваться.

Гардинер прилагает все усилия: предлагает вернуть спорные земли, ходит кругами вокруг конюшен, делая вид, что он только что прибыл или собирается отъезжать, и ведет себя так, словно он по-прежнему желанный гость во дворце. Он шлет королю послания с извинениями со всеми, кто соглашается передать их королю; он удерживает каждого, кого видит, стремясь объяснить им, что все происходящее – всего лишь ошибка и что он – величайший и старейший из верных друзей короля, что ничего не изменилось, и не согласятся ли они замолвить за него слово?

Никто, конечно же, не соглашается. Никто не желает возвращения Гардинера на прежние позиции, чтобы тот потчевал короля домыслами и подозрениями и искал ересь и измену в каждой тени. При дворе не осталось ни одного дома, за которым не следили бы его шпионы, ни одной службы, которую тот не проверил бы на предмет ереси, ни одного придворного, которому бы не угрожал. А теперь, когда он утратил милость короля, никто его уже не боится и не желает рисковать, упоминая его имя королю, который во всеуслышание заявляет, что драгоценный бывший советник – интриган и что он не желает больше о нем слышать.

Испуганный старик начинает понимать, что над ним сгущаются тучи. Он вспоминает Томаса Уолси, который упал замертво на йоркской дороге, по которой возвращался в Лондон, на суд, который должен был закончиться его казнью. Он вспоминает Кромвеля, с которого сорвали заслуженные им ордена, а потом измучили на дыбе и казнили, осудив по законам, которые он сам же и изобрел. И Джона Фишера, поднявшегося на эшафот в своей лучшей одежде, уверенного в своем месте в раю, и Томаса Мора, пойманного интригами Ричарда Рича, и четырех королев, и того, как сам он призывал к их казни, когда они лишились любви короля.

Гардинер обращается к своему прежнему другу и союзнику, лорду Ризли, и умоляет его хотя бы единожды поговорить о нем с королем, пусть даже коротко, – но тот просачивается сквозь хваткие пальцы епископа, как масло с псевдочудесной статуи. Ризли не собирается рисковать своим и без того шатким положением при дворе ради помощи другу. Король основательно напугал Ризли, накричав на него в саду, и тот решил сменить союзников и теперь работает с окружением Сеймуров.

В отчаянии Гардинер обращается к моим фрейлинам и молит их поговорить со мною, будто бы у меня были причины желать возвращения к власти человека, провозгласившего себя моим врагом, словно это не он обещал королю добыть свидетельства моей измены, чтобы поставить меня перед судом и казнить.

В конце концов Гардинер понимает, что лишился друзей, влияния и своего положение во дворце. Он тихо возвращается к себе, чтобы жечь компрометирующие его бумаги и строить планы своего возвращения.

Реформаторы при дворе празднуют победу над этим опасным противником, но у меня нет ни малейшего сомнения, что в свое время он вернется. Я знаю, что ровно так же, как паписты угрожали мне и ломали мой дух, теперь и они сами проводят ночи без сна, в плену страха. Король не оставит своей игры: он так и будет стравливать одну свору с другой, и нам придется участвовать в этой битве без границ и без принципов, снова и снова.

Дворец Уайтхолл, Лондон

Зима 1546 года

Со сменой сезона здоровье короля ухудшается, и доктор Уэнди говорит, что у него возникают неуправляемые приступы жара, которые невозможно сбить. Пока он мечется в лихорадочном бреду, жар поднимается от его перетруженного сердца к мозгу и может оказаться для его организма невыносимым. Доктор предлагает лечебный курс ванн, и ради него двор переезжает в Уайтхолл. Там короля погружают в горячие ванны и укутывают, как младенца, в ароматизированные простыни, чтобы вытянуть из него яд. Сначала это лечение помогает, и ему становится немного легче, но потом король объявляет, что хочет ехать в Отландс. Эдвард Сеймур приходит ко мне, чтобы посоветоваться.

– Едва ли он достаточно хорошо себя чувствует, чтобы путешествовать, – говорит он. – Я думал, что разумнее будет двору остаться здесь на рождественские праздники.

– Доктор Уэнди говорит, что его нельзя раздражать.

– О, его никто не хочет раздражать, – соглашается он. – Бог мне свидетель.

Однако мы не можем рисковать его здоровьем, путешествуя по воде до Отландс.

– Я знаю, но не могу сказать ему этого.

– Он послушает вас, – говорит Эдвард. – Король доверяет вам во всем: он делится с вами мыслями, доверяет вашему попечительству своего сына, свое королевство…

– Он равно с тем же вниманием прислушивается к слугам, которые убирают в его комнатах, – упрямлюсь я. – Попросите лучше Энтони Денни или Уильяма Герберта, пусть они поговорят с ним. А я соглашусь с ними, когда он спросит моего мнения, но я не могу говорить ему того, с чем он не согласен, – и я тут же вспоминаю о плети, которую он держит где-то в шкафу в своей спальне, и о жестком гульфике цвета слоновой кости, с пятнами моей крови, размазанной по нему. – Я повинуюсь его приказам, – коротко заканчиваю я.

Эдвард задумчиво смотрит на меня.

– В будущем, – осторожно говорит он, – в будущем вам придется принимать решения за его сына и за его королевство. Тогда вы можете стать той, кто отдает эти приказы.

Говорить о смерти короля означает совершать акт государственной измены. Даже само предположение о том, что здоровье короля ухудшается, тоже считается преступлением.

Я лишь молча качаю головой.

Дворец Отландс, Суррей

Зима 1546 года

В отсутствие Гардинера при дворе остается лишь одна группа сторонников традиционной церкви, но эта знатная семья пережила уже много перемен. Ничто не может низложить Говардов. Они могут ставить ставки в виде своих дочерей и разбрасываться наследниками, идти на любые меры, лишь бы удержаться на плаву. Говарды, герцоги Норфолк, удерживали свое место возле трона, пока менялись короли, когда две их дочери поднялись так высоко, что смогли этот трон занять, а потом опустились до эшафота. Томаса Говарда свергнуть нелегко.