Око Силы. Трилогия. 1991 -1992 годы - Валентинов Андрей - Страница 174

...Николай очнулся и понял, что лежит на заднем сидении, а «волга» приткнулась к обочине. Очевидно, резкий толчок при торможении и разбудил его. Водитель смотрел вперед, и Лунин, перехватив рюкзак за лямки, рванул дверцу и вывалился из машины. Перед его глазами встала знакомая картина – серая бетонная стена, зеленые кроны за ней. Здесь, у Головинского кладбища, их с Фролом встретили нелюди Волкова...

Николай отбежал в сторону, заметив, как из затормозившего поблизости «мерседеса» выскакивают парни в пятнистой форме. Он дернул шнур, пытаясь развязать рюкзак и достать оружие, но, разглядев тех, кто приближался к нему, понял, что пистолет не поможет. На него смотрели пустые мертвые глаза, ярко-красные, словно напомаженные, губы кривились злобной усмешкой, движения были медленны и немного неуклюжи. Это он уже видел, не раз, и не два...

Парни в камуфляже не вынимали оружия. Они шли плечом к плечу, прижимая Келюса к кладбищенской стене. Николай оглянулся: вокруг было пусто, лишь вдали, у автобусной остановки, стояли какие-то люди. Внезапно совсем рядом послышался шум автомобильного мотора. Парни в камуфляже подались в сторону, и рядом с Николаем затормозила белая «лада». Открылась дверца.

– Господин Лунин! Николай!..

Келюс не успел даже изумиться, узнав Ухтомского. В руках одного из «камуфляжников» оказался странный длиннодульный пистолет с массивным глушителем, блеснуло бесшумное пламя, и Николай еле успел отскочить в сторону. Путь к машине был отрезан. Ухтомский, подождав в нерешительности несколько мгновений, выхватил наган, выскочил на тротуар и пригибаясь, бросился к Келюсу. Вновь сверкнуло пламя, пули срикошетили о бетонную стену, но Виктор, раз за разом уклоняясь от выстрелов, пробежал несколько метров, отделявших его от Лунина, и стал рядом. Снова выстрелы – пули просвистели совсем близко от головы Ухтомского. Штабс-капитан поднял наган и, почти не целясь, нажал на курок. Щелчок, другой – револьвер давал осечку, и Виктор опустил бесполезное оружие.

Трое в камуфляже надвигались все ближе. Они уже не стреляли, просто теснили Келюса и Ухтомского вдоль серой бетонной стены. Лунин оглянулся и понял – рядом была калитка, узкий проход в стене, прежде запертый на мощный висячий замок. Но теперь замок исчез, металлическая дверь была распахнута. Именно туда направляли их ярты.

До калитки оставалось не более пяти шагов. Ухтомский тоже оглянулся, заметил проход.

– Николай! Сзади калитка. Сразу туда – и бегом!

Лунин помотал головой. То, что враги не стреляют – не случайность, открытая калитка – тоже. Красные губы кривились наглой усмешкой...

– Нет, нельзя!

– Почему? – Ухтомский, недоуменно оглянулся. – Проход...

Отвечать было некогда. Николай попытался сосредоточиться. Знак на груди потяжелел, начал неторопливую пульсацию, потеплели руки... Но тут волна нечеловеческого холода ударила в спину, пальцы мгновенно заледенели, голову сжало невидимыми тисками.

– О Господи! – прошептал Ухтомский, оглядываясь назад. Келюс тоже обернулся и понял, отчего ярты не стреляют. Пули не нужны – им уготовано иное.

...Земля в пустом проходе вспучилась, пошла мелкими волнами. Из глубины, от ближайших могильных оград и густых кустов сирени, к калитке ползло что-то похожее на изогнутые корни. Николаю почудилось, что на шевелящихся в пыли отростках выросли странные ответвления, похожие на человеческие пальцы с длинными кривыми ногтями. Один из корней наткнулся на лежавшие возле калитки осколки разбитой бутылки, дернулся, отполз в сторону, из свежего пореза потекло что-то густое, красное, застывающее в пыли маслянистыми черными пятнами... Лунин попытался вновь заставить ожить дхарский знак, но тщетно. Холод, наползавший от кладбищенских стен, парализовал волю, путая мысли, вселяя в душу отчаяние...

Ухтомский, быстро перекрестившись, вновь поднял непослушный наган. Ударил выстрел, ткань на груди одного из яртов лопнула, камуфляж потемнел от крови, но тот даже не пошатнулся. Штабс-капитан выстрелил снова – пуля разбила череп, залив ярта кровью и желтыми пятнами мозга. Ухтомский оглянулся: то, что ползло к ним, было уже за калиткой, отростки-пальцы шевелились в пыли, а в глубине, на темном фоне старых памятников и облезлых металлических крестов, проступало нечто полупрозрачное, похожее на клочья тумана. Земля пошла трещинами, сквозь которые начала просачиваться бурая слизь. До калитки оставалось два шага, корни извивались совсем рядом, из глубины кладбища доносился глухой низкий вой...

Ухтомский спрятал бесполезный наган, взглянул на искривленные гримасой ненависти лица. Страх внезапно исчез. Големов не брали пули – но иногда и слово разит.

– Ну вы, канальи!

Голос Виктора зазвенел металлом, словно собирая воедино непреклонную волю его княжеских предков.

– Рас-собачились! А ну, слушай мою команду! На месте... Стой!

Келюс удивленно взглянул на штабс-капитана, но тот лишь усмехнулся. Николай перевел взгляд на парней в камуфляже и поразился еще больше. Ярты не двигались, замерли, пустые глаза, не отрываясь, смотрели на Ухтомского.

– Кругом ма-а-арш! Выполнять!..

Ярты, неуклюже повернувшись, зашагали к машине. Келюс обернулся: у калитки все замерло, корни, начавшие было выползать на улицу, застыли в пыли, глухой подземный вой стих.

– Босота! – пробормотал князь, облегченно переведя дух. – А я их, представляете, Николай, испугался...

Ответить было нечего. «Камуфляжники» неуклюже садились в «мерседес», тот, у кого была прострелена голова, упал, его подняли, втащили в машину. Дверца захлопнулась, черный автомобиль рванул с места. В ту же секунду взревел мотор «волги», и такси тронулось вслед за «мерседесом».

– Перекурим? – заметно повеселевший Ухтомский достал пачку «Кэмела». – Надо, знаете, и дух перевести...

Николай взял сигарету, но, вспомнив о калитке, обернулся. Проход был пуст, только черные пятна на земле свидетельствовали о том, что виденное – не бред.

– Ну, спасибо, Виктор!.. Но как это у вас получилось?

Штабс-капитан дернул плечами.

– Сам не знаю! Подумалось отчего-то, что эти ублюдки не имеют своей воли. Знаете, у нас на фронте порой господа солдатики бунтовать изволили, так у них глаза были такие же. И рожи красные... Ну, я и гаркнул. А заодно, Николай Андреевич, мне вовремя напомнили о его светлости Ранхае. В той поэме, что я переводил, мой предок лихо, знаете, всякую нежить словом припечатывал!