Красная Армия (ЛП) - Питерс Ральф - Страница 67

Лесная дорога была хорошей целью, и после нескольких пристрелочных залпов, артиллеристы накрыли ее убийственным огнем. Даже после того, как значительная часть обломков было убрана в сторону, чтобы позволить двигаться большой колонне советских машин, людские и материальные потери противника были столь выразительны, что Шилко с трудом мог испытывать чувство профессиональной гордости. Он не ощущал ни радости, ни морального удовлетворения от победы в этом бою. Это была бойня, Шилко не мог найти другого слова для описания того, что видел. Немецкие машины сбились на дороге, не в силах преодолеть стену деревьев. Остовы представляли почти все рода войск. Раскуроченные артиллерийские орудия покрылись сажей, остовы высоких грузовиков напоминали туши мертвых животных. Выжженные участки земли указывали, где были поражены машины с топливом и боеприпасами. Даже санитарные машины были уничтожены слепыми артиллерийскими снарядами. Красные на белом кресты на бортах выцвели от жара. Саперы, отряженные расчищать дорогу, сталкивали обломки в кюветы между шоссе и лесом, отчего те становились похожи на братские могилы частично сожженных жертв чумы.

Если бы Бог существовал…, сказал сам себе Шилко, он бы не простил меня. И, в то же время, он понимал, что будет вести огонь снова и снова, без колебаний. Возможно, это станет его проклятием. Но он продолжит выполнять свой долг.

Наконец, они достигли указанных огневых позиций, сменив на них группу артиллерийской разведки, отвечавшую за подготовку местности.

Подготовка позиций затянулась, и в результате возникла неразбериха. В назначенном месте расположились также подразделение связи и инженерная рота с мостоукладчиками, которые сначала блокировали дивизиону Шилко путь к позициям, а потом мешали их развертыванию. И, когда здоровенный понтон ударил в борт одной из самоходных установок, Шилко вышел из себя. Он наорал на командира инженерной роты, назвав его обезьяной с гранатой. Затем принялся за саму роту и, проявив неожиданную силу воли, загнал саперов в соседний лесок, где они точно не будут мешать его орудиям. Офицеры дивизиона были поражены этой вспышкой гораздо сильнее, чем командир саперов, и, как только Шилко успокоился и вернулся к своему привычному поведению, его подчиненные вели себя непривычно осторожно рядом с ним. Даже Ромилинского удивило, какой аллигатор сидел внутри у Шилко.

Чудесным образом показались машины снабжения, большая часть которых везла снаряды нужного калибра. Переноска и погрузка боеприпасов все еще оставалась полностью ручным трудом, но все резко проснулись и работали так быстро, как только могли. Вскоре дивизион начал получать огневые задачи. На ввод в строй линии связи требовалось некоторое время, так что пока запросы шли открытым текстом по радио. Шилко торопил связистов, чтобы они проложили кабели как можно быстрее, но первые огневые задачи не ждали.

Они менялись от контрбатарейного огня до подавления вражеских позиций вокруг города Вальсроде и в нем самом. Шилко было приказано стрелять по городу снарядами с белым фосфором, чтобы выкуривать врага из домов. Контрбатарейный огонь противника был менее организован, чем ожидал Шилко. За прошедший день полевая артиллерия и реактивные системы залпового огня понесли тяжелые потери. Но враг, казалось, не собирался бороться с мощными залпами установок Шилко. Он не думал, что это было связано с нехваткой у противника снарядов, так что начал ощущать себя все более и более непринужденно по мере того, как его орудия снова и снова отправляли свои огромные снаряды к далеким целям.

Шилко пил чай, когда случилась катастрофа. Вражеские снаряды с ювелирной точностью накрыли один из огневых взводов. Шилко бросился к пострадавшей батарее еще до того, как утихли вторичные взрывы, возмущенный тем, что кто-то смог нанести вред его ребятам и его пушкам. Выбежав с пункта управления огнем, он заметил Ромилинского и приказал ему готовиться к смене позиций.

Взвод был уничтожен. Одна из орудийных установок, перевернувшись, лежала на боку, словно мертвая лошадь. Длинный ствол зарылся в грязь. Последний грузовик снабжения был уничтожен как раз в тот момент, когда собирался отъехать от орудий. Солдаты взвода снабжения задержались, чтобы поглазеть на стрельбу огромных пушек. Теперь труп одного из них, относительно целый, висел на ветвях ближайшего дерева, помахивая Шилко свисающими руками и ногами. Другие тела горели маленькими кострами. Также было много раненых, никто из тех, кто находился рядом с уничтоженными орудиями не остался нетронутым.

Командир взвода, исполнявший также обязанности командира батареи, лежал на спине, широко открыв глаза и судорожно пытаясь вдохнуть, словно пытаясь проглотить небо. Лейтенант был офицером, который преуспевал во всем, но был не горд и от природы щедр, и это защищало его от зависти со стороны сослуживцев. Он был, прежде всего, удивительно хорошим молодым человеком, у которого, казалось, был иммунитет к неизбежной пошлости жизни. Он был относительно цел, только весь в ссадинах и с перемазанным гарью лицом. Но его глаза были ясными, и в них отчетливо читалось осознание близкой смерти.

— Черт тебя подери, — крикнул Шилко на санитара, который тупо уставился на раненого лейтенанта. — Он не может дышать. Открой ему дыхательные пути!

Но санитар отчаянно пытался делать вид, что не слышит этого или не понимает. Он только подозвал другого санитара, который, стоя на коленях, перевязывал другого раненого. Тот подошел и уставился на раненого лейтенанта точно также, как и первый.

Грудь лейтенанта билась в конвульсиях в попытке сделать вдох. Подойдя ближе, Шилко заметил, что его челюсть была выбита. Из-под грязной кожи сочилась кровь.

— Трахея — сказал Шилко санитарам. — Нужно открыть ему трахею. — Он не мог понять, чего они ждали. Он готов был встать на колени и сделать операцию сам, но не знал точно, как это делается.

Второй санитар послушно достал из сумки скальпель. Его руки дрожали, и он всеми силами пытался контролировать себя. Он коснулся лезвием горла лейтенанта, но оно дернулось в сторону. Брызнула кровь. Санитар схватил лейтенанта за шею, пытаясь удержать ее, и резанул второй раз. Лейтенант захрипел, ставшие огромными глаза слепо уставились в небо. Он пытался кричать.

Шилко отвесил санитару крепкую затрещину большим кулаком. Он опустился на колени в грязь и положил левую руку на голову раненому, чувствуя, как его спутанные волосы трут мозолистые пальцы. Ему отчаянно хотелось восстановить поврежденную горе-лекарем шею парня, чтобы дать ему дожить до других, лучших дней, получить повышение, жениться, и, наконец, получить новое назначение, получше этого. Но он понятия не имел, что нужно было делать.

Фонтан крови взвился в воздух и упал. Из разреза сильными толчками пошла темная кровь, покидая умирающего парня.

Лейтенант плакал, его слезы текли по перемазанному сажей лицу, собираясь в уголках глаз, и стекая по вискам к ушам. Шилко понял, что парень точно знал, что сейчас умрет.

Первая батарея дала залп по противнику. Удар огромных орудий сотряс землю под коленями Шилко. Затем грохнул еще один залп, последний перед сменой позиций.

— Все хорошо, — сказал Шилко. — Все хорошо, сынок. — И повторял это, пока жизнь не покинула парня и его глаза слепо уставились в ясное голубое небо.

Капитан Левин увидел свою собственную смерть. Наряду с беспомощностью и отвращением, при взгляде на погибших он с тошнотворной ясностью понял: если помощь не придет в ближайшее время, он тоже умрет. В горячке боя мысль о сдаче в плен никогда не приходила ему в голову. Теперь же он ощущал, как его решимость ослабевает, а уверенность ускользает сквозь пальцы. Он пытался убедить себя, что это просто последствия усталости и стресса. И он понимал, что если он попадет в плен, на него возложат всю ответственность за эту бойню. И убьют. Он знал, как немцы поступали с комиссарами в годы Великой Отечественной войны — один выстрел в основание черепа. И он, замполит, даже такого скромного ранга, был прямым наследником тех комиссаров. Даже если сегодня противник окажется более гуманным, чем гитлеровские варвары, он оставался заместителем командира батальона по политической части, и старшим советским офицером, находившимся в Хамельне, когда случилась эта бойня.