Имперская гвардия: Омнибус (ЛП) - Лайонс Стив - Страница 303

Полковник прочистил горло и сказал:

— Есть одно обстоятельство, о котором сержант Гавотский еще не упомянул, — солдаты в первый раз слышали голос полковника, и каждый из них прислушался гораздо более внимательно.

— Вы знаете, — сказал Штель, — что Крессида эвакуируется. Но вам не сказали — потому что эта информация строго секретна — что подписан приказ на Экстерминатус.

Палинев глубоко вздохнул, остальные приняли эту новость в мрачном молчании.

— Корабли флота уже в пути, — сказал Штель. — Крессида подвергнется вирусной бомбардировке с орбиты, будет полностью стерилизована… Планета богата минеральными ресурсами, и есть надежда, что когда-нибудь ее снова можно будет колонизировать. А пока…

Гавотский закончил мысль за него.

— Силы Хаоса, возможно, и выиграли этот бой, — сказал он, — но насладиться победой они не успеют.

— Все это, — сказал Штель, — означает, что на выполнение нашего задания отведен ограниченный срок. Сегодня утром мне сообщили в недвусмысленных выражениях, что вирусная бомбардировка начнется через сорок восемь часов, независимо от того, будем мы — точнее, исповедник Воллькенден — еще на Крессиде, или уже нет. С того момента прошло чуть более трех часов. Джентльмены и леди, предлагаю всем занять места в «Термите». Время идет.

ГЛАВА 4

Время до уничтожения Крессиды: 44 часа 49 минут 9 секунд

— ТЫ НЕ ДОЛЖЕН был возвращаться.

В десантном отделении было шумно из-за рева двигателя «Термита» и голосов десяти валхалльцев, оказавшихся вместе в тесном пространстве, знакомившихся, присматривавшихся друг к другу. Но голос Блонского перекрыл шум и заставил других умолкнуть.

— Ты не должен был возвращаться, — повторил он, на его угловатом лице застыло каменное выражение, взгляд темно-зеленых глаз пронзал жертву.

Пожар рассказывал о том, как оказался за линией фронта, и о своем героическом возвращении — хотя Гавотский думал, что иные свои подвиги парень несколько преувеличивает. Молодой солдат замолчал на полуслове и, не зная, что сказать, изумленно воззрился на своего обвинителя.

— Твои шансы на выживание были минимальны, — сказал Блонский, — и если бы тебя убили, то убили бы выстрелом в спину: смерть бессмысленная и позорная в глазах Императора. Он привел тебя к сердцу врага. Вместо того чтобы думать о своем спасении, ты должен был использовать возможность нанести удар врагу в сердце.

— Но… но я выжил, — сказал Пожар, — я выжил, и спас гражданских, и… и доставил важную информацию о противнике в подулье, — он украдкой бросил взгляд на Штеля, боясь, что полковник согласится с обвинениями Блонского. Однако выражение лица полковника оставалось нейтральным.

— Думаю, нет смысла рассуждать о том, что могло бы быть, — сказал Гавотский. — Солдат Пожар доказал, что ситуация не была безнадежной. Он смог вернуться к нам, чтобы снова сражаться на службе Императору.

Воодушевленный поддержкой сержанта, Пожар сам набросился на Блонского:

— И вообще, ты думаешь, долго бы я прожил, окруженный предателями, если бы сразу начал стрелять? Сколько бы успел уложить? Пятерых? Шестерых? Да я сегодня до завтрака убил в три раза больше, и завтра убью столько же, и на следующий день. Вот как я служу Императору! А как насчет тебя, солдат Блонский? Сколько врагов ты убил сегодня? Ты действительно хочешь поговорить о том, чья жизнь более ценна?

Взгляд Блонского не дрогнул.

— Ты не должен был возвращаться, — повторил он с непоколебимой убежденностью охотника на ведьм.

«Термит» встряхнуло, и Грейл, сидевший за рычагами управления, оглянулся через плечо.

— Мы только что выехали из улья, сэр. Противника все еще не видно.

— Нас будет кто-нибудь сопровождать? — спросил Гавотский.

— Похоже, мы можем рассчитывать на две «Химеры», — сказал Грейл. — Ждем сообщения от взвода «Урса», может быть, их будет три.

— Ты только заметь врага, Грейл, — сказал Баррески, — только укажи мне, где он находится. И я покажу им, что нам не нужны телохранители!

Он сидел у одного из шести огнеметов, установленных в корпусе, осматривал его ствол, регулировал прицел. Его энтузиазм был понятен, но Гавотский знал, что «Термит» не создан для боя. У него не было необходимой огневой мощи. Поэтому они выехали из улья через восточные ворота, из района, еще не затронутого боевыми действиями, происходившими ближе к северу. Первую часть пути им придется ехать по поверхности, и они надеялись вообще избегать боя, насколько это возможно. Однако из-за нехватки времени нельзя было обойти зону боевых действий настолько далеко, насколько хотелось бы.

— Если нас атакуют, — сказал Борщ, — я лучше выйду отсюда и доверюсь силе своих рук, чем буду задыхаться или замерзать до смерти в этой жестянке.

Он явно чувствовал себя стесненно в машине, его массивное тело было зажато между Баррески и Анакорой. Однако Борщ, одним из первых севший в «Термит», выбрал это место специально, чтобы не сидеть за огнеметом.

— Думаю, ты согласишься со мной, друг, — продолжал он, с излишней фамильярностью хлопая Палинева по плечу. Удар был такой силы, что чуть не повалил невысокого худощавого разведчика на пол. — Как разведчик, ты должен полагаться лишь на свои способности, чтобы оставаться скрытым и незаметным. А когда ты сидишь в огромной шумной машине, от тебя немного пользы.

— Ты шутишь? — сказал Баррески. — Без машин наши предки не выиграли бы Великую Войну. Именно машины, подобные этой, изменили ход войны, и позволили им изгнать грязных орков с нашего мира.

— От машин было бы мало пользы, — возразил Борщ, — если бы ими не управляли сильные, смелые люди. Не в машинах наши предки нашли волю победить захватчиков, солдат Баррески, но в своих сердцах.

АНАКОРА ПОЧТИ не участвовала в этой беседе. Она представилась другим, точно, но кратко отвечала на их вопросы о ее службе, но это было все. Она знала, что они были выбраны на это задание потому, что каждый из них был опытным специалистом в своем деле. Она не имела права быть среди них.

Лишь немногие валхалльские женщины служили в Имперской Гвардии. Когда так много мужчин уходило на войну, и так мало возвращалось, женщины исполняли свой жизненно важный и почетный долг — поддерживать численность населения их мира, рожать и воспитывать новые поколения Ледяных воинов. Это была жизнь, которой ожидала для себя Анакора, и эту жизнь разбили на куски несколько холодных слов равнодушного медика.

Ей понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя после этой новости, чтобы понять, что ее жизнь теперь не имеет цели. Даже бывшие подруги, даже семья, отныне смотрели на нее с презрением, считая ее бесполезной обузой, напрасной тратой ресурсов общества. Но гораздо хуже были те немногие, кто смотрел на нее с жалостью.

Никто не принуждал Анакору вербоваться в Имперскую Гвардию. Но она сама скоро поняла, что у нее нет иного выбора. Худший грех, который ты можешь совершить как имперский гражданин — служить Императору хуже, чем ты можешь, а у нее осталась только одна возможность послужить Императору.

Она ожидала, что основной курс боевой подготовки будет тяжким испытанием. Она просто пыталась сохранять спокойствие и пройти через это, ее единственной целью было не оказаться хуже по сравнению с мужчинами, которые всю жизнь готовились к этому. Она усердно трудилась, закаляя себя, чтобы быть такой же крепкой и упорной, как любой из них, и никто не был удивлен больше, чем Анакора, когда она с честью прошла подготовку.

Но все же она чувствовала себя так, словно смошенничала, словно обманом проникла в мир, частью которого не была, и она знала, что первый же бой разоблачит ее. Средняя продолжительность жизни имперского гвардейца в первом бою — пятнадцать часов, хотя для Ледяных воинов она могла быть больше, возможно, семнадцать часов. Анакора не ожидала, что проживет так долго, но если она сможет убить хотя бы одного врага, уничтожит хотя бы одного еретика, она оправдает свое существование.