Незаконнорожденная - Уэбб Кэтрин - Страница 34

– Если мы пойдем обратно по главной улице, а не вдоль канала, мы сможем что-нибудь ей купить. Пусть она не думает, что мы о ней забыли. И еще это даст ей понять, что мы чем-то были заняты все это время, – предложила Пташка.

Элис одарила маленькую подругу взглядом, в котором неодобрение соединилось с благодарностью.

– Да, маленький подарок. Как извинение за то, что мы сегодня на весь день оставили ее одну, – согласилась Элис.

Они двинулись через мост, прошли через весь Батгемптон и купили у торговца мелочами носовой платок, на котором были вышиты маки и колоски пшеницы и который, похоже, пришелся Бриджит по душе. И хотя Элис в первые несколько часов после их возвращения выглядела излишне веселой, нервной и выставляла свою тревогу всем напоказ, точно трепещущее на ветру знамя, сама Пташка обнаружила, что не испытывает никаких проблем с необходимостью держать что-то в секрете. Она поворачивала воспоминания об их встрече с Джонатаном то одной стороной, то другой, словно драгоценный камень, лежащий у нее в кармане, и находила, что скрывать случившееся от Бриджит не менее увлекательно, чем обедать в трактире.

– А кто такая мисс Фаллонбрук? – спросила Пташка, когда вечером Элис подошла к ее постели, чтобы поправить одеяло.

– Беатриса Фаллонбрук просто девушка, которая никогда не делала никому ничего плохого, – вздохнула Элис и отвернулась. – Она дочь очень богатого человека и просватана за Джонатана.

– Но… ведь выйти замуж за Джонатана собираешься ты!

Услышав это, Элис улыбнулась:

– Да, моя дорогая. Но путь истиной любви никогда не бывает гладким. В том, что мисс Фаллонбрук встала на нашем пути, нет ее вины. – Она улыбнулась опять, хотя ее глаза оставались грустными. – Ты, Пташка, никогда не должна упоминать о мисс Фаллонбрук. Это секрет, которым Джонатан поделился со мной, а теперь я доверила его тебе. И мы должны его хранить. Ты сделаешь это для меня?

– Да, Элис.

– Умница.

Элис скрепила их уговор поцелуем в лоб, и Пташка сладко уснула наедине с тайнами, которые теперь предстояло ей хранить.

1821

Дорогая миссис Уикс!

Искренне надеюсь, что Вы уже оправились от огорчений, вызванных недавней встречей с моим сыном, мистером Джонатаном Аллейном, и это письмо застанет Вас в добром здравии. Вы не можете себе представить, как я Вам благодарна за то, что Вы согласились с ним поговорить, принимая во внимание наши особые обстоятельства. Мне остается лишь извиниться, если его поведение показалось Вам грубым. Он очень страдает и так давно перестал вращаться в приличном обществе, что, боюсь, временами может забыться, и тогда у него вылетают из головы все представления о хороших манерах. Умоляю найти в себе силы его за это простить и видеть в нем лишь страждущую душу, которая не может обрести покоя.

Я хорошо понимаю, что имевшая место встреча не была для Вас приятной, однако мне она дала повод к надежде. Мои отношения с сыном с некоторых пор стали натянутыми, как ввиду имевших место событий, так и в связи с его нынешним состоянием, и я с сожалением признаюсь, что он редко меня о чем-либо просит. Это сильно меня печалит. Простите мне прямоту, с которой я обращаюсь к Вам в моем письме, но я думаю, что лучше признаться Вам откровенно: Джонатан попросил меня устроить новую встречу с Вами. Прошло много лет с тех пор, когда он в последний раз обращался ко мне, выражая желание кого-либо увидеть, и то, что он сделал это теперь, наполняет мое сердце радостью. Поэтому я прошу, понимая, как мало имею на это права: не соблаговолите ли Вы прийти снова при первой удобной возможности? Что бы ни произошло между Вами и сыном во время Вашего последнего визита, это произвело на него благотворное воздействие, и за одно это я Вам крайне признательна. Однако я обращаюсь к Вам с просьбой еще раз. Пожалуйста, приходите.

Искренне Ваша,

миссис Джозефина Аллейн.

В течение нескольких дней Рейчел носила письмо Джозефины Аллейн в кармане и никому о нем не говорила. Она часто его доставала, перечитывала, даже собиралась бросить в камин и забыть о нем. Но если она это сделает, ее, конечно, не пригласят во второй раз в дом Аллейнов и на этом все закончится. И она больше никогда их не увидит – человека, который пытался ее задушить, и его красивую мать, так высоко ценимую Ричардом и пока остающуюся загадкой для нее самой. Когда она думала о доме в Лэнсдаунском Полумесяце и о Джонатане Аллейне, который ждет ее, словно вампир, в своих затемненных комнатах, ее пробирала дрожь. Даже Джозефина Аллейн, воплощение аристократизма и элегантности, выглядела там потерянной и печальной. Она напоминала Рейчел фарфоровую куклу – красивую, но хрупкую и неподвижную. И когда Рейчел принималась размышлять о том, какую жизнь ведет Джозефина, запертая в своем доме вместе с сумасшедшим сыном, распугавшим всех гостей, ее начинала мучить совесть. Поэтому она продолжала хранить письмо, так и не решившись его сжечь, хоть и была уверена в том, что никогда не захочет увидеть Джонатана Аллейна еще раз, даже если попытка ее задушить и произвела на него «благотворное воздействие».

Хотя Ричарда Уикса немало тревожили расходы, возросшие с появлением жены, в еще большей степени его тревожила необходимость расширить круг их общения; повинуясь Джозефине Аллейн, он вынужден был потратиться, чтобы вместе с женой провести вечер в Верхних залах для собраний[40]. Рейчел надела новое платье, только что полученное от швеи, простого покроя, широковатое в плечах и с чересчур низким декольте, но зато сшитое из замечательно мягкого и вместе с тем тяжелого серебристого атласа, с длинными рукавами и с верхним слоем из прозрачного муслина. Несмотря на пальто, которое было надето поверх него, она чувствовала холод, пока они с мужем шли от Эббигейт-стрит в поисках наемного портшеза – свойственное Ричарду чувство бережливости дало сбой при мысли, что они могут прибыть на танцы пешком. Уже начался октябрь, и к утру холодное окно в спальне запотевало от их сонного дыхания. Воздух казался морозным даже в солнечные дни. Листья на платане, растущем на Эбби-Грин, стали желтовато-коричневыми и шуршали под порывами ветра. Рейчел крепко прижимала к себе руку Ричарда, на которую опиралась, и чувствовала, как ветер треплет ей волосы, выскользнувшие из-под шпилек.

Было уже около семи часов, когда они прибыли к зданию Залов для собраний, рядом с которым происходило столпотворение карет и портшезов. Кони мотали головами и топтались на месте. Люди им вторили. Всю эту сцену освещали масляные лампы, зажженные над входом на портике; увидев сияние, льющееся из высоких окон, Рейчел почувствовала, как в ней зажглась искорка возбуждения. Само это место, шум множества голосов, звуки шагов и цоканье копыт остались все теми же, как во времена ее последнего бала, когда ей исполнилось шестнадцать лет. Изменились только фасоны платьев и обстоятельства ее собственной жизни. Она взглянула на Ричарда, одетого в лучший сюртук, из-под которого виднелся шейный платок. Ее муж выглядел напряженным, словно школьник, которого вызвали к директору. Что, если они не встретят никого из знакомых и за весь вечер им не удастся ни на кого произвести впечатления? Рейчел хорошо понимала, что это весьма вероятно. Она помнила, что на балах в Бате бывает так много людей, что, даже зная человек двадцать из находящихся в зале, можно не встретиться ни с одним из них. Но в тот вечер у нее не возникло желания ободрять Ричарда, поэтому она только едва заметно улыбнулась ему, когда они подошли к входу.

Из распахнутых дверей на улицу изливалась волна тепла, и когда Ричард и Рейчел вошли, то с холода им показалось, что внутри очень душно и жарко. Из гардероба Уиксы перешли в главный бальный зал, где какофония голосов казалась настолько громкой, что было невозможно разговаривать, и царила такая толчея, что в ней было трудно двигаться. Расположенный на балконе оркестр, вознесенный над людским морем, наигрывал что-то веселое, и зал уже заполнился танцующими парами, которые добавляли к всеобщему шуму топот ног и шуршание платьев. Зал представлял собой океан лиц, либо раскрасневшихся и счастливых, либо нахмуренных и раздраженных. Запах пота, духов и пудры витал повсюду. Пять огромных стеклянных люстр свисало с высокого потолка, сверкая огоньками сотен свечей, освещавших затейливую лепнину и колонны у стен. Рейчел хорошо знала, что стоять под люстрой нельзя. Однажды, когда она была здесь еще совсем молодой девушкой, жар заставил свечи обмякнуть и изогнуться, отчего расплавленный воск стал капать на тщательно уложенные прически и низкие декольте. Рейчел чувствовала, как ее щеки покрывает румянец, а под мышками начинает пощипывать от пота. Ее платье было слишком простым и не соответствовало современным вкусам, но, по крайней мере, мода на украшения осталась прежней, и она радовалась случаю их надеть.