Полет ворона - Вересов Дмитрий - Страница 103

Из них Таню узнал только Биг-Бен.

— Вы послушать нас пришли? — спросил он густым басом.

— Нет, — ответил за нее Шапиро. — Отныне Таня будет работать с нами.

— Ты что, Шэп, совсем сдвинулся? — поинтересовался Клэптон. — Я-то думал, он телку привел, а он... На фига нам это надо?

— Клэптон, ты, конечно, классный музыкант, но идиот, каких мало. Объясняю — во-первых, так мы удовлетворим известное тебе требование дирекции нашей тошниловки, во-вторых, создадим себе клевую рекламу...

— Это как это? — спросил озадаченный Клэптон.

— Ты что, не знаешь, кто такая Татьяна Ларина?

— Которая из Пушкина, что ли? — вдруг ожил басист Костя.

— Сам ты из Пушкина, хипан зависающий! Из кино.

— И она будет наши тексты петь? — сквасив рожу, спросил Клэптон. — Сумнительно мне чтой-то...

— Ну, если только в подпевке, бэк-вокалом, — пояснил Шапиро. — Она ведь с нами только лабать в харчевне будет, вперебивочку — пара-тройка наших номеров, пара-тройка ее, с папой Шэпом у рояля. А на сэшэнах — это мы потом посмотрим, как будем въезжать друг в друга, да и захотим ли? Все же стиль совсем разный.

— Да уж, — буркнул Клэптон.

— Давайте начинать, — сказал Биг-Бен. — А то мне в два Ирку к зубному вести.

— Ты присядь пока, — сказал Шапиро Тане, подводя ее к старинному ободранному креслу, притулившемуся в самом уголке.

Музыка «Ночного улета» показалась Тане резкой, неприятно-агрессивной, а тексты — бессмысленными. Впрочем, насколько это можно было оценить при такой манере исполнения, работали ребята достаточно мастеровито, за исключением басиста Кости, постоянно сбивавшегося с ритма и обругиваемого за это последними словами, что, судя по всему, было ему до фонаря. Основной вокал вел Шапиро, подпевку басом делал Биг-Бен, а визжачую — Клэптон, который в промежутках между куплетами давал длинные виртуозные запилы на своей красно-серебристой гитаре. Сегодня разучивали новый шедевр, созданный Варламом, видимо, с лютого бодуна:

По полям,

По лесам

Ходит-бродит

Черная смерть.

Черная смерть, черная смерть

Стучит в мой дом, стучит в мой дом.

Черная смерть, черная смерть

Хочет съесть моих детей!

Припев и вовсе поразил Таню:

Не ешьте вы меня, не ешьте!

Как хорошо нам в Будапеште!

Отыграв это творение три раза, при этом вдрызг переругавшись и тут же помирившись, «Ночной улет» принялся, как бы специально для Тани, исполнять наиболее лирические номера своей программы. Одна из песен была даже посвящена ее тезке:

Симпатичная девочка Таня

Побывать захотела в Ботсване.

Ее негры поймали, юбку кверху задрали

И пустили гулять по саванне...

Прочее было в том же духе. Работать с таким репертуаром ей не хотелось даже на подпевке. Однако потом, когда Шапиро объявил перерыв, а Биг-Бен деловито достал из необъятного портфеля термос с кофе и кулек с пирожками и все принялись перекусывать, Варлам пояснил ей, что этого от нее и не потребуется. Отыграв две-три вещицы из западного рока и кое-что из своего, побезобиднее, ребята уступят сцену ей, он пересядет с синтезатора за рояль, и они врежут что-нибудь салонное, душещипательное, с белогвардейским душком — а это будет если не в стиле самой Тани, то вполне в стиле ее экранного образа, и среди ресторанной публики пройдет на ура.

Тут же и попробовали. Хотя в бункере не было рояля, Шапиро выжал нечто сходное из синтезатора. Таня спела, что вспомнила, — хризантемы, белой акации гроздья душистые, русское поле, и, конечно же, воротник малиновый. Для первого раза получилось неплохо. Понравилось даже Клэптону, который примерно с третьей Таниной песни тихонько взял в руки гитару и стал подыгрывать, неплохо попадая в строй. Будущее Таниного симбиоза с «Ночным улетом» показалось ей не совсем безнадежным.

Того же мнения оказался и администратор новой «стекляшки» в Купчино, спортивного типа мужчина средних лет, который вытаращил глаза, когда Варлам привел в его кабинет саму Татьяну Ларину, благосклонно выслушал его предложение и с ходу предложил Тане самую высокую ставку — пятнадцать рублей за выход при четырех выходах в неделю, на трешку меньше, чем получали все «улетчики», вместе взятые. К работе было предложено приступать хоть завтра.

Для репетиций они на паях с Варламом взяли напрокат пианино и поставили его в Таниной комнате.

Жизнь налаживалась снова, но вряд ли это была та жизнь, о которой мечталось Тане.

Да, материально дела ее шли хорошо, как никогда. Помимо ставки, аккуратно выплачиваемой за каждое выступление, Тане нередко перепадали богатые продуктовые наборы, которыми она прикармливала вечно голодных и безденежных Пятаковых, бесплатные ужины с вином — за счет заведения, а потом, случалось, и за счет приглянувшихся ей посетителей. Подгулявшие гости нередко заказывали песню или романс и щедро кидали за это червонцы и четвертные. Танин репертуар расширился в соответствующую сторону: «Пара гнедых», «Ямщик, не гони лошадей», «Дорогой длинною», «Господа офицеры», «Черная Моль». Шапиро где-то надыбал старинные ноты с песнями известной петербургской дивы начала века Изы Крамер, в том числе и известное всем по цитатам в «Золотом теленке» «Последнее танго» — душераздирающую историю танцовщицы Кло, увезенной с крошечной аргентинской эстрады в блистательный Париж, и ее бывшего партнера Джо, который пробирается за ней в Европу и, оттанцевав с ней прощальное танго, втыкает в несчастную Кло кинжал на глазах изумленного бомонда. А еще были «Черный Том», «Модель от Пакэна»...

У Тани появилась своя устойчивая аудитория, постепенно выкристаллизовывался круг поклонников — деляг районного масштаба, фарцовщиков из тех, что посолиднее, офицеров из близлежащих военных учреждений, иногородних снабженцев, постоянно мотающихся в Питер по нуждам своих хозяйств... Поначалу Таня лишь принимала их заказы на песни, потом букеты, потом стала откликаться на их приглашения и подсаживаться к столикам. Впервые она сделала это после долгой внутренней борьбы, пожалев постоянно одинокого интеллигентного вида клиента, худощавого, в очках и неброском костюме. Он ужинал в «стекляшке» едва ли не каждый вечер и регулярно подходил к Тане после выступления, подносил букет, целовал руку и, глядя на нее печальными глазами, приглашал разделить с ним трапезу. Оказалось, что это — директор торговой базы. Он кормил ее ужинами и рассказами о своей несчастной семейной жизни и сволочной работе недели три, и Таня уже с трепетом начала думать, что вот-вот придет пора расплачиваться за эти ужины. Но потом директор исчез. Может, погорел на своей базе, может, еще что. Сам по себе этот человек был Тане малоинтересен, но мужское внимание льстило ей. И не только льстило. С тех пор как летом удрал из ее пустой комнаты Белозеров, едва не забыв надеть штаны, у нее никого не было. И оттого внутри разливалась противная пустота...

Потом был жестянщик со станции техобслуживания, мужик веселый, разбитной, компанейский. Он подкупил Таню тем, что в дни ее выступлений в «стекляшке» подгонял прямо к ее дому базовскую «Волгу», а поздним вечером, после выступления и ужина в его компании, лично подвозил ее обратно. Ездить в не вполне трезвом виде он ничуть не боялся — все гаишники были ему друзья, а машиной он правил, как бог. И вот однажды он остался у нее на ночь. Это была прекрасная, божественная ночь, но утром он сам все испортил — уходя, оставил на столе сторублевку. Таня догнала его на лестнице, швырнула купюру в его удивленное лицо и велела забыть сюда дорогу.

Потом был штурман дальнего плаванья. Этот прожил у Тани целый месяц, после чего отправился бороздить северные моря на своем ледоколе. От него у Тани остались два подарка — роскошная беличья шуба и гонорея.