Дело княжны Саломеи - Хакимова Эля - Страница 52

Князь взглянул на княгиню и твердой рукой вынул из кобуры револьвер. Призоров всполошился бы, не будь он всецело поглощен тем, что говорил Тюрк. Княгиня деревенела все больше и больше с каждым новым утверждением Ивана Карловича. Она лишь слегка вздрагивала от каждого слова, как человек в бессознательном состоянии вздрагивает от ударов плетью.

— Клещ по-своему заботится об организме-носителе. Делается постепенно необходимым ему, жизненно важным. Но в действительности он приносит не только вред, но зачастую приводит к гибели. Скажите, ваше сиятельство, — обратился Тюрк к полумертвой княгине, — как случился пожар, в котором погиб ваш брат?

— Огонь вспыхнул от упавшей на ковер лампы! — вскричал взволнованный князь. — Зачем вы мучаете ее, заставляя вспоминать столь болезненные…

— Но сначала вы гневались, не так ли? Из-за какой-нибудь мелочи, ерунды, как это обычно бывает у несдержанных детей. У вас, например, отобрали любимую игрушку, — предположил Тюрк. — Да, именно так, вероятно, и было. И лампа не сама упала, это вы сбросили ее на пол. В вашем почерке есть чувство вины, огромный груз сожалений, который вы несете с детства. Вас вытащили из огня, может быть, спасли чудом. И таким же чудом дверь за вами закрылась, обрекая оставшегося ребенка на страшную смерть. Крики, шум, треск пылающего дерева.

— Это был несчастный случай, — взвизгнула княгиня, испугав детей, которые, как ни пытались, не могли вырваться из ее объятий, потому что мать держала их мертвой хваткой. — Я уронила лампу нечаянно, я не хотела…

— Успокойтесь, ваше сиятельство, — вскричал Призоров, — никто не смеет вас в этом обвинять!

— Но могли и нарочно, — жестко возразил Тюрк. — Чтобы избавиться от того, кто доставлял вам столько неприятностей, к тому же перетягивал на себя значительную часть внимания, которое по праву должно было доставаться вам.

— Нет, нет!..

— Прекратите немедленно, разве вы не видите, как она страдает! — возмутился Грушевский. — Она тогда была невинным ребенком.

— Ваша старшая дочь, я имею в виду от первого брака, — продолжал инквизитор далее, не обращая ни на кого внимания, — вы знали, что она хотела сделать карьеру оперной певицы?

— Что? Откуда…

— Я просто сделал предположение. Вы сами расписывали ее голос, упоминали похвалы, расточаемые педагогами. В этом случае было бы лучше, если бы она умела, что и случилось в действительности, чем опозорила имя Мещерских и Кернов.

— Как вы можете? — качая головой, шептала ошеломленная княгиня.

— А младшие дети? Разве их смерть не была самым ужасным наказанием для вашего бесчувственного супруга за его холодность и черствость, проявленные к тому горю, которые испытывали вы? Признайтесь, вы ведь сами это говорили, и не раз. Миф о Медее недаром сохранился до наших дней со времен Древней Греции, раз в сто лет рождаются женщины, способные на такую месть. Да, вы пережили боль и принесли страшные жертвы, но благодаря этому вы возродились к новой жизни. Феникс только из пепла и рождается. Вычеркнуть прежние страдания, перевернуть страницу, вот какие возможности открыло перед вами искупительное жертвоприношение. И конечно, месть. Последний и самый сильный удар вы нанесли первому мужу, уйдя от него к другому, не оставив после себя ничего и никого, лишь полную пустоту и одиночество.

— Немедленно замолчите! — закричал сам не свой Грушевский.

— В сущности, то, что случилось с княжной Саломеей, это лишь повторное обыгрывание уже совершенного когда-то, — кивнул и невозмутимо продолжил Тюрк. Грушевский следил за ним с не меньшим ужасом, чем все остальные, хотя он-то помнил, как Иван Карлович вызвал из небытия графа Панина той жуткой грозовой ночью в картинной галерее старинной усадьбы. Снова это преображение, этот адский огонь в тихих и спокойных обычно глазах Тюрка. Снова кипение чужих страстей и пороков на невыразительном прежде лице. Верно, только такой непорочный, почти ангельский синеокий лик и мог служить экраном, на котором отражалось то, что скрывали время и тайный умысел. На мгновение приступ острой жалости к Ивану Карловичу пронзил Грушевского.

— Убью! — Князь подскочил к Тюрку и, не будь совсем рядом Грушевского, застрелил бы его.

— Она тоже собиралась опозорить вас, ваше имя. Сделать вас посмешищем в глазах света, как хотела когда-то та, другая, — невозмутимо продолжал Иван Карлович, словно ничто земное уже не могло причинить ему вред, словно его окружали бессильные тени, а не люди, мучимые страхами, ненавистью, ужасом самого высокого накала.

— Вы смеете обвинять княгиню во всех этих страшных смертях?! — Призоров тоже повысил голос на Ивана Карловича. Чиновник встал между жертвой и теми жестокими обвинениями, которые бросал ей мучитель.

— Именно княгиня и есть причина этих смертей. Все это случилось по ее вине… Но и она лишь жертва. Да, причина в ней, но источником опасности она была невольно. Главный виновник этих трагедий — Клещ. Он исполнял то, что, как ему казалось, хочет княгиня, его хозяйка. Это тот, кого вы называете дядюшкой, — наконец закончил Тюрк, и взгляды присутствующих медленно обратились к тому, на кого они меньше всего обращали внимания до этого момента.

— Записка, которую вы искали и не нашли, но которую увидел я, написана рукой клеща, — снова вступил Тюрк. — Человека, который способен годами преследовать одну только ему ведомую цель. Полностью контролировать хозяина. Подчинить своей воле. Вас, княгиня, такую своенравную и своевольную, блестящую, гордую и недоступную ему, простому слуге, необразованному, невзрачному, серому…бесу.

— Бес, тот самый бес! О нет, — из последних сил пролепетала княгиня.

— Да, — неожиданно для всех заговорил вдруг дядюшка. На лице его блуждала все та же неопределенная рабская улыбка, он все так же был похож на портрет Суворова в детской книжке, щуплый, маленький, сутулый, бесцветный. — После того как я спас вас, вытащив из пожара, ваш милый батюшка дал мне вольную и даже послал учиться. Но куда мне! Единственное, что я хотел, это всегда быть подле вас, исполнять любое ваше желание, матушка моя, княгинюшка. В этом вся моя жизнь, вся моя воля.

— Я не желала смерти своим детям! — вскричала с ненавистью княгиня.

— Вы желали, чтобы имя Мещерских всегда было чистым и гордым, как вы, — с мягкой улыбкой возразил дядюшка. — И чтобы муж ваш, Борис Георгиевич, страдал так же, как вы…

— Ложь, ложь!.. Мою дочь убил каторжник, который умер в тюрьме от удара, не дожив до приговора, помните, — как утопающий, хватающийся за соломинку, женщина обратилась к Грушевскому, — я вам рассказывала, господа!

— Да, когда он рассказал про меня, называя бесом, я было подумал, что мне конец, — обрадовано закивал дядюшка. — Но бог меня миловал. Никто не принял слова пьяницы и каторжника всерьез. А вскоре я как-то заметил одно место на набережной. Каменщики ремонтировали мостовую, разобрали ограждение. Осталось лишь остановить лошадей в нужном месте да отослать кучера. Небольшой булыжник, брошенный мною, и вот лошади понесли и тут же оказались в реке вместе с коляской и детьми. Правда, того, что случилось потом, я не мог предвидеть, что вы познакомитесь с князем и уедете с ним. Но ведь вы забрали меня с собой! — Он торжествовал больше, чем Люцифер, возвращенный на небо. — Вы не смогли уехать без меня, своего старого раба и верного слуги. Вы взяли меня в свою новую жизнь, если бы вы знали, как я был счастлив! Я был единственной вещью, которую вы забрали с собой в чужую страну. И я бесконечно благодарен вам за это. Если бы Саломея испытывала хоть маленькую толику этой благодарности! Но нет, она решила опозорить своих родителей, свое имя. Хотела обесчестить вас, сбежав с этим проходимцем, жалким никчемным бедняком, который даже не хотел жениться на нашей милой Саломее. Вор, вор хотел унести яхонт из нашего дома. И она с радостью согласилась на это, вместо того чтобы выйти замуж за купца-миллионера и поправить положение семьи, дав княгине средства, которые достойны ее, ее имени. Вы могли бы выкупить старое имение вашего батюшки, в котором мы когда-то резвились детьми. Помните, мы собирали вместе малину и ели ее губами с одной веточки, как голуби в раю.