Дело княжны Саломеи - Хакимова Эля - Страница 42

— Прошу вас, господа, — широким жестом князь гостеприимно предложил гостям располагаться в креслах у дивана. Он отложил газету и нежно накрыл своей рукой тонкую кисть княгини, сидевшей рядом с ним на диване.

— Вы нас позвали… — осторожно, словно ступая по минному полю, начал Грушевский. Но княгиня нетерпеливо прервала его:

— Я знаю, что в город вчера привезли одного подозреваемого. Того самого, за которым наблюдал по нашему поручению частный сыщик.

— Ддда, — промямлил Грушевский. — Но это конфиденциально… Собственно, он в больнице. И не то чтобы подозреваемый…

— Господа, — просто произнесла княгиня. — Надеюсь, я не оскорбила вас недоверием или недостатком откровенности и, думаю, со своей стороны, имею право на такое же отношение.

— О, конечно, не извольте сомневаться! — и Грушевский выложил все, что им удалось выяснить. Также он упомянул о возможностях гипноза и прочел краткую лекцию о предотвращении сепсиса.

— Как вас принял мой первый… Борис Георгиевич? Что он сказал о визите Саломеи? — При этих словах жены князь несколько напрягся.

Грушевский, по мере способностей смягчая детали, рассказал о визите во дворец на Английской набережной. Также он счел нужным рассказать и об аресте Зиновия Радлова, за которым так пристально следили сыщики, нанятые княгиней. Поведав о серьезности ранения и о том, что раненый в данный момент находится в больнице, которой заведует его старый друг Копейкин, Грушевский закруглился. Про умопомрачительную Афину рассказывать пред светлым ликом княгини он не решился, да и пользы в том никакой не видел. К тому же неизвестно, удастся ли прищучить такую сказочную особу обыкновенными мирскими методами. Внимательно выслушав посетителей, княгиня ненадолго задумалась и сказала:

— Господа, я вижу, после посещения Бориса Георгиевича и беседы с ним вы вполне можете составить себе ложное представление о положении вещей. Я расскажу вам свою историю, а после вы уж сами решите, есть ли у вас что-либо добавить к вашему рассказу. История, которую я хочу поведать, касается меня и моего первого мужа. Друг мой, — внушительным тоном произнесла княгиня, прямо глядя в глаза встрепенувшегося князя. — Людям, ищущим причину смерти нашей дочери, необходимо знать все, даже то, что я не решилась поведать раньше, хотя я никогда и никому другому не стала бы этого рассказывать. Итак, господа, это печальная повесть горя и потерь.

Тут дядюшка, сидевший у дверей, как хорошо выученный эрдельтерьер, внезапно вскочил с каким-то сдавленным звуком, выдававшим полное неприятие происходящих событий.

— Тебя, милый мой дядюшка, — живо обратилась к нему княгиня, — я особенно попрошу остаться. Вы знаете, господа, — повернулась она к гостям, — редко встречается на земле такая преданность, которой осчастливил меня этот человек. Хотя все мы привыкли называть его дядюшкой, он не родственник нам. Не родственник, но гораздо больше. Этот самоотверженный человек, который посвятил все свое время и силы, все свое существование служению мне, некогда спас мне жизнь. Мне было тогда лет восемь, ему немногим больше, когда детская в доме моих родителей загорелась. Предприняв героические усилия, рискуя своей собственной жизнью, он спас меня от мучительной смерти. Увы, в том пожаре погиб мой брат… Это была первая большая утрата на моем жизненном пути, полном потерь и разочарований. После этого ужасного происшествия именно он, и никто другой, помог мне справиться с моим горем и последствиями пожара. — Княгиня непроизвольным жестом поправила перчатки. Только теперь догадался Грушевский, что перчатки эти скрывали уродливые последствия того самого давнего пожара. — Я всегда казнила себя и продолжаю до сих пор, за то что бывала строгой со своими милыми родными, часто недовольна ими, не стеснялась показать свое недовольство. Что поделать, с детства я была эгоистичной и несдержанной, нет, не возражайте! — Княгиня знаком остановила запротестовавших мужа и дядюшку. — Да, я всегда хотела настоять на своем и никому не позволяла перечить, была настоящим тираном по отношению к родителям и несчастному брату. Что говорить, если последними словами, сказанными мною брату, были: «Глаза бы мои тебя не видели!» Вина за это долго не позволяла мне оправиться и начать жить полной жизнью…

Княгиня вскочила и принялась нервно ходить по комнате, заламывая руки. Когда через минуту титаническим усилием воли ей удалось успокоиться, она вновь села рядом с князем и продолжила:

— Совсем юная и неопытная, от силы шестнадцати лет, я вышла замуж за всеми уважаемого, подающего громадные надежды, вполне светского и с хорошими связями господина. Я была почти счастлива в этом браке, благословленном обеими нашими семьями. Муж мой, достойный всяческого уважения, а также наград, которыми его жаловали небо и государь, подарил мне троих прелестных детей. В роковой шестнадцатый день рождения моей старшей дочери я уже думала, что жизнь моя сложилась вполне счастливо. У дочери обнаружили уникальные вокальные способности, даже талант, как в один голос кричали все педагоги по вокалу, в том числе из Императорских оперных театров… Нет нужды говорить, что княжна, одна из последних в роду Мещерских, едва ли могла бы выступать на сцене, пусть даже Императорского театра. Но мы все гордились ее исключительным талантом. На следующий день после празднования мою несчастную Долли нашли в ландо, запряженном лошадью и без кучера. Лошадь брела по отдаленной улице на окраине. Поутру один из дворников близлежащих домов заметил бесправную повозку и обнаружил в ней юную, хорошо одетую девушку с проломленной головой. Надо ли упоминать, что всю ночь до этой страшной находки все службы города искали мою дочь? Она ушла к преподавателю вокала, после чего должна была вернуться домой, но не вернулась. Очень быстро нашли некоего извозчика, как оказалось, бывшего каторжника, по поддельным документам устроившегося в солидную контору. Подвозя мою дочь после урока, он вдруг разбил ей голову топором, который был припрятан в пролетке, и, бросив вожжи, отпустил лошадь с мертвым телом скитаться по городу.

Княгиня замолчала, внутренним взором созерцая ужасную картину последнего путешествия ее дочери.

— Хотя преступника быстро поймали по горячим следам, однако вел он себя настолько странно… Использовал такие невероятные для человека из народа аргументы в оправдание совершенного деяния, что судейские усомнились в здравом состоянии его рассудка. Впрочем, до оправдательного вследствие его недееспособности приговора дело не дошло. Он умер в ночь перед последним заседанием. Такое бывает, говорили мне доктора, от полнокровия. Особенно у людей крупного сложения и много пьющих. Но меня не оставляла мысль о показаниях, которые он успел дать. Ему все мнился некий бес, мелкий, серый, жалкий, который подзуживал его на это преступление, суля все блага, и, более того, даже наградил его за содеянное.

Княгиня замолчала, проверяя впечатление, которое произвел ее рассказ на компаньонов. Грушевский весь был внимание и сострадание. Тюрк, напротив, никак не проявлял свои чувства.

— Я понимаю всю нереальность такого объяснения, в это просто невозможно поверить. Но я бы пережила это горе. Клянусь честью, я бы смирилась даже с такой страшной потерей. Что поделать, уговаривала я себя, Бог забрал ее у меня. Он же и наказал преступника… Я бы все выдержала, если бы муж, самый близкий мне тогда человек, проявил хоть каплю сострадания. Уронил бы хоть одну слезинку вместе со мной. Хоть на час оставил бы свою службу, чтобы утешить меня словом или взглядом. Взять мою руку в свою и… Но нет! Ничего. Будто не его ребенка положили в роскошный ящик красного дерева и закопали в сырую и холодную грязь. Я была сама не своя, двое оставшихся детей не могли утешить меня в моем материнском горе, более того, они, напротив, раздражали меня, я не могла слышать их голоса и шумный смех, не могла видеть их невинные игры. Еще раз повторяю, господа, это был сильный удар, почти сломивший меня. Я тогда как будто умерла и порой не отвечала за свои слова и поступки. Как часто я их огорчала этим, как больно мне было вспоминать об этом впоследствии!