Империя. Роман об имперском Риме - Сейлор Стивен - Страница 17

Через десять безумных, мучительных, бессонных суток Луций был готов покинуть город.

Верный своему слову, Сеян не конфисковал собственность, но настоял на продаже любимого дома. Из-за срочности Луций понес значительные убытки. После скрупулезного изучения ему вернули финансовые записи, а также копию истории Тита Ливия вкупе с рядом других ценных свитков. Все документы туго свернули и тщательно упаковали в кожаные книжные футляры – капсы.

С родными и несколькими рабами, которых семейство брало с собой, Луций стоял на причале, ожидая посадки на лодку, что доставит их по Тибру в Остию, где он заказал места на торговом судне в Александрию. Запах реки напомнил ему о таверне, куда Эфранор доставил известие о кончине Августа. Где же она? Неподалеку, подумал он. Повернувшись и глянув за штабель ящиков с семейным скарбом, он различил вход в таверну. Сколько же времени миновало!

Едва он посмотрел в ту сторону, как дверь отворилась и вышел какой-то человек. Отчаянно шатаясь, он двинулся к причалу и в итоге чуть не налетел на ящики. Это был Клавдий.

Приблизившись, кузен отвел взгляд, но Луций шагнул к нему и раскинул руки. Друзья обнялись.

– Прости меня, Луций. Зачем я д-д-дал тебе те гороскопы!

– Нет, Клавдий, твоей вины тут нет.

– Но ведь именно я настоял, чтобы ты пошел со м-мною той ночью, когда в статую двоюродного деда ударила молния…

– Перестань, Клавдий, не кори себя. Не виноваты ни ты, ни Сеян, ни Тиберий. Если Фатум существует и от него нельзя уклониться, то подобный исход неизбежен, и следующий этап моего жизненного странствия уже предрешен, как и следующий, и за ним, и дальше, пока не пробьет смертный час.

– А если Фатума нет? Если космосом правят случай и свободная воля?

– Значит, я сам не заслужил расположения богини Фортуны. Избрал неправильные пути.

– Каким же т-ты стал философом!

– Иногда только философия и несет утешение, – горько ответил Луций. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул и покачал головой. – Нет, я не прав. У меня есть Ацилия. Есть близнецы. Матушка. – Он посмотрел на Камиллу, которая держала одного из малышей – кажется, Кезона, хотя поди пойми, – и ворковала над ним, цокая языком.

Мать очень постарела. С тех пор как умер отец, она пребывала в упадочном настроении и ослабела здоровьем; горе нанесло ей сильнейший удар. Не в ее годы плавать по морю в октябре, но она настояла, чтобы не разлучаться с внуками.

Ацилия держала второго близнеца. Какой у нее несчастный вид! На протяжении всех последних мучительных десяти дней она ни словом не упрекнула мужа. Ее отец и брат не были столь любезны. В утро после визита Сеяна они прибыли на пару: сначала просто встревоженные слухами, вскоре они рассвирепели и осыпали Луция градом упреков. Ацилий наговорил обидных слов, которые назад уже не возьмешь, – о никчемности патрицианской крови Луция и позоре, который он навлек на Ацилиев. Тесть требовал, чтобы дочь и внуки остались с ним в Риме, и Луций заколебался, пытаясь представить исход в Александрию без родных. Отца утихомирила Ацилия, которая заявила, что не бросит мужа и не разлучит его с детьми. Ацилий ушел в бешенстве, и больше они не виделись. Он даже не явился их проводить.

Как и никто другой. Все опасались публично прощаться с высылаемым врагом императорского дома – все, кроме Клавдия.

Близнец на руках у Камиллы расплакался. Да, точно Кезон, как и подумал Луций: он лучше различал детей по плачу, нежели по лицам, и впрямь одинаковым.

Рабы начали переносить ящики в трюм лодки. Луций и Клавдий оказались у них на пути. Друзья отступили на край причала и встали рядом, глядя в воду на свои искаженные отражения.

– Может быть, твоя ссылка и к д-д-добру. Как знать?

– К добру? Покинуть единственный город, какой я знаю, и единственный дом, который у меня был? Мне несказанно горько, почти невыносимо думать, что придется растить сыновей на чужбине.

– Нет, Луций, выслушай меня. Тиберий неуклонно устраняется от дел. Он наделяет все большей и большей властью Сеяна. Положение в Риме может только ухудшиться. Впервые в жизни я стал бояться и за себя. Атмосфера вокруг Тиберия настолько пропитана подозрением, что под удар может п-п-попасть даже самый безобидный малый вроде меня.

– Что будешь делать, Клавдий?

– Я намереваюсь как можно дальше отойти от общественной жизни. Выращивать овощи в з-з-загородном доме. Изу чать с-старину. Напиваться с низменными друзьями. Как толь ко ты отчалишь, я вернусь в т-таверну и еще добавлю. Напьюсь.

Штабель ящиков исчез. В один из них упаковали трабею и литуус Луция.

Лодка была готова к отплытию.

Камилла пошатнулась на сходнях. Подхватив мать, Луций поразился, как мало она весит. Он задался вопросом, перенесет ли она путешествие.

Оставшийся в одиночестве Клавдий постоял на причале и помахал им вслед, затем развернулся и побрел обратно в таверну.

Луций не сводил глаз со зданий, мимо которых они плыли. В этой части города, между Тибром и Авентином, ему была знакома каждая улица и каждая крыша, хотя он привык взирать на них с вершины холма, а с реки, снизу вверх, знакомый пейзаж выглядел странно.

Вглядываясь в берега, он заметил на гребне Авентина свой дом. Но тот уже ему не принадлежал: на одном из балконов стояли новые хозяева, махая соседям из жилища напротив. Глядя на них, Луций постиг, что́ ощущают лемуры мертвых, когда из тени наблюдают за живыми.

Заплакали разом и Кезон, и Тит. Неужели прорыдают до самой Александрии?

Подняли парус. Храмы и дома на берегу сменились складами и мусорными кучами, а после – открытыми полями. Город скрылся из виду.

И Луций отчетливо, будто бог шепнул ему на ухо, понял, что впредь уж не увидит Рима.

Часть II. Тит и Кезон. Близнецы

40 год от Р. Х.

– Впечатляет? Пожалуй. Но не больше Александрии, – сказал Кезон Пинарий, обозревая сердце Рима с вершины Капитолийского холма.

В панораме господствовал храм Аполлона, возвышающийся на Палатине; имперский комплекс, примыкающий к нему, немало разросся со времен Августа и представлял собой мешанину черепичных крыш, висячих садов и террас с колоннами. Прямо внизу находился Форум с чередой роскошных зданий вдоль Священной дороги от сената до круглого храма Весты и дальше. На севере и востоке высились другие римские холмы, а между ними гнездились многоуровневые дома многолюдной Субуры – иные по семь этажей.

– Впечатляет? Просто невероятно! Куда там Александрии. Да с Римом не сравнится ни одно место, где я побывал. – Брат-близнец Кезона Тит еле сдерживал восторг. В свои двадцать два Тит едва ли мог похвастать многими странствиями, но покойный отец однажды взял обоих сыновей в Антиохию, а впоследствии они с Кезоном по пути в Рим остановились в нескольких городах, включая Афины. – В Александрии все улицы выложены решеткой. Каждый угол похож на соседний. Все очень строго и скучно. А здесь сплошные холмы, и долины, и улицы, и все они спутаны в змеиный клубок, и всюду, куда ни взглянешь, огромные здания!

– Да, неразбериха, – кивнул Кезон.

– Великолепие!

– Великолепными уместно назвать храм Сераписа в Александрии, или Великую библиотеку, или Фаросский маяк, или, возможно, музей…

– Но ничто не сравнится с храмом Юпитера, – возразил Тит. Он оглянулся через плечо и вверх на величественное строение с колоссальными колоннами и фронтоном, увенчанным позолоченной статуей величайшего из богов в квадриге, сверкающей в косых лучах яркого ноябрьского солнца. Тит медленно повернулся вокруг оси, вбирая вид во всей его полноте, очарованный вьющимся руслом сверкающего Тибра, околдованный уже самим масштабом города. – Без сомнения, брат, перед нами – самое великолепное зрелище на свете.

– Отец наверняка думал так же. Как он любил вспоминать свой обожаемый Рим! – вздохнул Кезон. – Жаль, что нынче он не с нами.

– Ему полагалось быть здесь, – кивнул Тит. – Он бы и был здесь, и мать тоже, не унеси их лихорадка в минувшем году. Фатум был жесток к нашим родителям, Кезон. Они хотели вернуться в родной город пуще всего на свете. Наконец забрезжила надежда – и Фортуна тут же ее отобрала. Но к нам, брат, Фатум оказался добрее – согласен? Мы наконец дома.