Воронья дорога - Бэнкс Иэн М. - Страница 66

– Здравствуй, Прентис,– взревела тетя Ильза,– Как дела? Почему ты хотел, чтобы я позвонила?

«Может, она стероиды принимает,– подумалось мне,– и это сказывается на голосовых связках?»

– Я… Тут у нас…

– Алло?!

– Боюсь, у нас плохая новость…

– А? Что? Прентис, душечка, ты уж не молчи, пожалуйста, а то у нас тут несносный хозяин гостиницы…

– С папой беда.– Я решил: чем быстрее все выложу, тем дешевле отделаюсь.– С вашим братом Кеннетом. Он… Его больше нет. Погиб три дня назад.

– Господи боже! Как же это случилось? – протараторила тетя Ильза.

Я услышал крики. Мул, или тот, кого я принял за мула, похоже, решил откашляться.

– Мистер Гиббон! – взревела тетя Ильза.– Усмирите этого скота!

– Молния ударила,– ответил я.

– Молния? – вторила громом тетя Ильза. – Да.

– Иисусе! Где он был, на лодке? Или…

– Он…

– Ну конечно же гольф… У мистера… Алло? У мистера Гиббона был друг, так его в Марбелле убило молнией, прямо на поле для гольфа. Как раз в момент обратного удара. И клю…

– Нет, он…

– …Железная, конечно?

– …Полез…—сказал я.

– «Семерка», небось… Что?

– Он на церковь полез,– прокричал я. Послышались странные звуки – как будто на том конце линии завязалась драка.

– На крышу, и там…

– На церковь?! – изумилась тетя Ильза.

– Вот именно. Тетя Ильза, послушайте…

– Но как его угораздило забросить мяч на крышу церкви?

Я оскалил зубы и зарычал на телефон. Моя тетя – комик по призванию, хотя сама о том не подозревает.

– Что случилось, то случилось,– проговорил я самым спокойным тоном.– Завтра похороны. Мы, конечно, понимаем, что вам никак не приехать.

Некоторое время слышалась возня, а затем фортиссимо:

– Извини, Льюис, я сейчас вынуждена прекратить разговор…

– Прентис,– процедил я сквозь скрежещущие зубы.

– У нас як сбежал. Передай маме, что всеми мыслями мы с ней и…

Я посмотрел на запищавший телефон: не уверен, тетя, что у вас найдется хоть одна мыслишка для нас. И положил трубку, испытывая облегчение.

– Надо выпить,– сказал я себе и целеустремленно двинулся в гостиную.

В тот вечер, накануне похорон, Льюис показал себя парнем куда более здравомыслящим, чем его младший брат. Он ушел спать около трех ночи, оставив меня в гостиной наедине с виски. Я бы тоже мог отправиться баиньки, но предпочел допивать, унывать и вспоминать другой вечер с бутылкой на двоих, имевший место в этой же комнате больше года назад.

– Но это несправедливо!

– Прентис…

– И не надо мне говорить, что в жизни нет справедливости!

– Ну, подумай сам, сынок,– сказал папа, наклоняясь вперед в кресле и ладонями сжимая стакан.

Его взгляд уперся в мое лицо. Я опустил глаза, посмотрел на его отражение в стеклянной поверхности разделявшего нас низкого столика.

– Справедливость – это то, что зависит от нас. Это идея. Вселенная не может быть справедливой или несправедливой, она подчиняется законам математики, физики, химии, биохимии… В ней просто что-то случается, и нужно иметь разум, чтобы эти события воспринимать как справедливые или несправедливые.

– Значит, что случилось, то случилось, и все на этом? – произнес я горько.– Он просто взял и погиб, и больше ничего не будет? – Меня распирали чувства – до дрожи. Только бы не заплакать!

– Будет лишь то, что он после себя оставил. В случае с Дарреном – это искусство. Многие и этого не оставляют. И еще кое-что в памяти людей. Ну, могут быть и дети…

– В случае с Дарреном – вряд ли,– усмехнулся я, не теряя возможности отыграть у отца хотя бы пустяковое, риторическое очко.

Он пожал плечами, глядя в стакан:

– Все же остальное – это просто клетки, молекулы, атомы. Приходит день, когда в твоем мозгу перестают действовать электричество, химия и прочее. Вот и все, ничего больше. И ты —история.

– Это пораженчество! Трусость и малодушие! Он отрицательно покачал головой.

– Нет. Малодушие – это по твоей части.– У отца слегка заплетался язык.– Ты слишком труслив, чтобы признать, какое все кругом большое, как велика Вселенная по сравнению с нами. В ее пространстве и времени мы – ничто. Индивидуально ты не способен смириться с тем, что мы – микроскопические пылинки, живущие лишь мгновение ока. Может, мы и идем к чему-то лучшему, но – никаких гарантий. Человек не способен поверить, что не он центр мироздания, вот в чем проблема. Вот откуда проистекают все эти трогательные сказочки про Боженьку, про загробное существование, про жизнь до рождения. Это просто трусость. Толи-мая трусость. «Господь – пастырь мой…» Вот мы и живем как бараны. Кругом скотство и жестокость. Ничего, все в порядке, ведь мы всего лишь выполняем предписанную Господом работу. Хрен с ним, с силикозом, лезь в шахту и вкалывай, ниггер. А ну-ка, ребятки, освежуйте грешницу заживо и бросьте в соляную варницу. Ничего, мы же это не со зла, а только ради спасения ее души. Боженька, Боженька, дай мне старую добрую религию с первородным грехом. Где тут ребеночек на заклание… Первородный грех, блин! И какой мудак его только выдумал…

Папа осушил стакан и поставил на столик.

– Прентис, ты можешь сколько угодно корить себя в смерти друга,– заговорил он внезапно спокойно и трезво,– только не надо это соплежуйство облагораживать метафизическими исканиями. Тебе не вбивали в голову предрассудки, и говорить на языке мракобесов тебя не учили.

– Ну, блин, папочка, спасибо за цензуру! – возопил я, вскакивая и припечатывая к столику посудину. Стеклянная поверхность стола не выдержала удара, на ней появилась глубокая зеленая кривая трещина, точно лента тусклого шелка вдруг оказалась заключена в толстом стекле. Она протянулась от края до края, почти под нашими стаканами.

Папа глянул на трещину, мрачно усмехнулся:

– Ну надо же! Как символично! – И пробормотал, откидываясь в кресле: – Терпеть не могу мудозвонов.

Я помолчал, глядя на расколотое стекло. Может, инстинкт подсказывал, а может, воспитанность: попроси прощения. Но я сделал то, что было мне больше по душе: ринулся к выходу.

– Пошел ты в жопу, папочка! – выкрикнул я, прежде чем хлопнуть дверью.

Он поднял глаза, пожевал губами и кивнул, как будто я напомнил, что надо выключить свет перед сном.

– Да ладно.– Он помахал рукой.– Спокойной ночи.

Лежа в кровати, я перебирал все остроумные доводы, все убийственные фразы, так и не сказанные мною отцу. Перебирал, пока не погрузился в тревожный сон. Проснулся рано и смотался, когда все еще спали. Гнал свою колымагу до Глазго и орал на медлительные фуры, что оказывались на пути.

Больше мы с отцом ни разу не говорили по душам, начистоту, с глазу на глаз.

– Жалко, что он так рано умер,– произнес я, не глядя на Льюиса. Глядел я по-прежнему на Джимми Террока, который так и спал за рычагами муниципального экскаватора.– Эх, если бы я… Если бы мы с ним могли вернуться к тому разговору.– Одна из двух мух, изучавших хлопковый рельеф рубашки Джимми, вдруг с жужжанием перелетела к нему на лоб. Храп прервался, но возобновился сей же миг.– Как это было глупо…– Я покачал головой.– Какой я был мудозвон…

– Ага,—сказал через несколько секунд Льюис—Ладно, Прентис, в жизни чего не случается. Ты ж не знал наперед.—Я услышал Льюисов вздох.—Я бы тоже хотел ему кое-что сказать. Собирался ведь на прошлой неделе звонить.

Я посмотрел на Льюиса:

– Серьезно?

Льюис, кажется, смутился. Он сложил руки на груди, закусил нижнюю губу, взглянул на меня:

– Ты правда… запал на Верити? Скажи честно.

Я стукнул каблуками о стенку могилы, заприметил пару-тройку корней внизу – надо будет их перерубить, чтобы дальше копать. Пожал плечами.

– Ну, это, пожалуй, просто юношеское увлечение. Сам знаешь, она мне всегда нравилась, но… вся эта фигня в Новый год… Это было… ну, отчасти – пьяный вздор, но… В основном – просто ревность к брату. Ревность к брату,– повторил я.