На край света (трилогия) - Голдинг Уильям - Страница 78

Свет усилился. Люди выстроились у длинных рычагов, торчавших с двух сторон мачты, и начали двигать рычаги – вверх-вниз, сгибаясь и разгибаясь.

– Я думал, что помпы «поют».

– Да, если работают вхолостую. А сейчас они качают воду.

– Благодарю вас, господа, за оказанное доверие. Я оправдаю ваши ожидания.

– С вашего позволения, сэр, я посвечу мистеру Тальботу до шкиперской.

– Вы очень добры, мистер Бене.

– Пустяки, сэр. Всегда к вашим услугам, мистер Тальбот…

– Взаимно, мистер Бене…

Лейтенант весьма учтиво повел рукой, приглашая следовать за ним.

– Лорд… мистер Тальбот, судно прогибается, как надломленная ветка.

– Прогибается?

– И коробится тоже. И то, и другое. Гнется вверх-вниз по миделю.

– Как свежая розга?

– Именно, сэр. На гребне выгибается, на впадине прогибается.

– Не замечал.

– Так откуда же вам знать! Практически невозможно обнаружить постороннее движение, если вас этому не обучали. Это, сэр, как перемещение луны: может показаться, что она движется по небу по правильной кривой, но путь ее бесконечно сложен. Иногда луна представляется мне кораблем, в котором каждая деревяшка отчаянно гуляет, скрипит, гнется, коробится и шатается – и потому он не может толком плыть – в точности как наша старая посудина, полная напастей.

– Так вот отчего Джордж Гиббс спустился ко мне за стаканчиком бренди, да еще прибавил к нему рому! Проверял обшивку, как же! Он делал вид, что работает – именно там, где есть выпивка, – наверное, перепугался, увидев, как гуляет корпус. Он вам доложится?

– Старшему офицеру, и уже должен был. Я-то мелкая сошка.

– Это еще как сказать. Не зайдете ли ко мне, – я едва не сказал «в конуру», – выпить немного бренди, что не допил мистер Гиббс?

– Я на дежурстве, сэр, и мне пора возвратиться к старшему офицеру. Но в другой раз – avec beaucoup de plaisir[76]!

Он поправил кудри, нахлобучил шляпу, поднес к ней руку, словно собираясь ее приподнять, а фонари шкиперской, точно проникшись «обычаями морской службы», приняли тот же угол, что и его рука. Лейтенант повернулся и отправился туда, откуда мы пришли. Мистер Аскью все еще сидел под деревянной стеной. Он посмотрел на меня исподлобья.

– Слышал я, вы рассказали офицеру про Джорджа Гиббса. Навряд ли Джордж этому обрадуется.

Я ответил чрезвычайно коротко, потому что качка, кажется, усиливалась:

– Он много чему не обрадуется.

На трапах, казалось, властвует не дух службы, а дух самого моря – по трапам приходится не столько подниматься, сколько с ними бороться.

Качка и вправду усилилась, и скоро я понял причину. Мы держали совет в недрах корабля, сидя рядом с хронометрами, которые, как известно, содержат в месте наименьшей качки. Теперь я оттуда удалялся, переходил под власть ветра, воды и дерева; ценность моей персоны никоим образом не может сравниться с этими чрезвычайно чувствительными часовыми механизмами!

С ноющими икрами я добрался до своей каморки; в теле ощущалась весьма заметная слабость, вызванная усилиями при ходьбе, болезнью и тем, что разум мой отягощало слишком много событий. Изнутри каюты доносилось какое-то царапанье. Я рывком распахнул дверь.

– Виллер! Какого черта! Вы меня просто преследуете!

– Я только прибирался, сэр…

– Третий раз за день? Не смейте являться без надобности!

– Сэр… – Он сделал паузу, затем заговорил каким-то чуждым голосом, в манере неожиданно нездешней: – Я попал в преисподнюю, сэр.

Я уселся на парусиновый стул.

– Что все это значит?

Виллер, в отличие от прочих слуг на корабле, всегда имел вид смиренный, если не сказать заискивающий. Он никогда не смотрел мне прямо в глаза, но сейчас посмотрел.

– Господи, да вы, никак, призрак увидели? Нет! Лучше не отвечайте!

И тут движения маятника, с которыми мне прежде удавалось совладать – с той минуты, как я удалился из покойного помещения, где хранились хронометры, и по сей момент, – одержали верх. Я бросился к ведру, и меня вырвало. В течение некоторого времени я, как известно любому, страдающему от такой же беды, воспринимал все окружающее не более чем нечто, вызывающее тошноту.

После я лежал ничком на койке, желая смерти. Должно быть, Виллер унес ведро. Я знаю, что он вернулся с ним и остался в каюте. Кажется, он убеждал меня прибегнуть к болеутоляющему зелью, и я в какой-то момент, по-видимому, уступил и принял опий – с обычным магическим эффектом.

Смутно помнится, что все время, пока я был без сознания, Виллер провел на стуле. На миг я выплыл из вызванных снотворным обволакивающих видений. Слуга по-прежнему сидел, свесившись набок и пристроив голову на край койки. Лицо его было совершенно изможденное.

(13)

Еще позже я пришел в себя с тяжестью в голове и гадким вкусом во рту. Виллер все еще находился в каюте. Я заворчал на него, но он не ушел. Я сел и обнаружил, что более или менее могу справиться с качкой.

– Думаю, Виллер, вы должны объясниться. Только не теперь. Горячей воды, пожалуйста. И достаньте мне чистую рубашку… чего вы ждете?

Он облизнул губы.

Однообразное движение маятника прервалось: корабль резко накренился. Виллер покачнулся. Он упал бы, если бы не схватился за край моей койки.

– Да что с вами, старина?

– Простите, сэр. Чистая рубашка, сэр. Ящик-то – вот он. А вот с горячей водой…

– Да?

– Все очаги потушены, сэр. Если водицы и раздобуду, так только теплой.

– И кофе тоже. Горячего.

Глаза его устремились вдаль. Не знаю, что там ему примерещилось, но оно ему явно было не по нраву.

– Виллер!

– Да, сэр. Я попрошу Хоукинса нагреть воды на капитанском камбузе.

– Очень хорошо.

Что это за мир – корабль! Целая вселенная! Впервые за наше долгое путешествие я осознал простой факт: горячая вода, не говоря уже о горячей пище, требует огня, а для огня нужен особый кирпич, металл, что там еще?.. какой-нибудь дымоход, труба… Все эти недели люди трудились, занимались своим делом, в коем я – полнейший невежда! Только сегодня (или вчера?) я впервые разглядел изнутри устройство нашего корабля – да еще чуть ли не вверх ногами, как в телескопе! – стойку с хронометрами, пороховой погреб, носовые помпы, помпы на корме… Тоже мне, «знаток мореходного мастерства»!

Я был зол на себя за то, что позволил Виллеру дать мне снотворное – так злится человек, давший зарок не пить спиртного и страдающий от последствий кутежа. Я ощущал потребность очиститься! Этот корабль меня уморит: здесь я познал настоящую грязь, меня запятнала маковая настойка, замарало собственное бессилие стать выше обстоятельств. Я должен быть чист ради далекого видения – Марион! И пусть мы утонем, но… – мысли мои неизменно возвращались к Марион Чамли.

Виллер вернулся с пустыми руками.

– Что опять такое?

– У капитана нет огня, сэр.

– Что за черт… То есть как так «нет»?

– Мы пробудем в море дольше, чем ожидалось, вот капитан и велел все погасить, беречь дрова для общего камбуза.

– Капитан Андерсон? Обходится без огня ради блага пассажиров?

– Хоукинс сказал – ради экипажа.

– Никогда бы не подумал.

– Капитан Андерсон – хороший капитан, сэр, с этим никто не поспорит.

– Хотите сказать – на словах он страшней, чем на деле?

– Нет, сэр, на деле он гораздо страшней, так что дело плохо. Потому и нечего пить. Я что хочу сказать, сэр, – Бейтс обещался раздобыть воды на главном камбузе, но она еле теплая.

Он ушел, но, по-моему, не дальше коридора. Я сидел и ждал, а в голове моей царила такая же неразбериха, как и в путанице моих дел. Грязь я чувствовал и телом, и душой. Непрерывная качка, хотя и не вызывала тошноту, оставалась постоянным тяжким испытанием. Джек Деверель разгуливает там, куда я отчаянно рвался, на прекрасном, неукротимом корабле…

Босыми ногами я почувствовал, что обшивка, черт побери, и вправду ходила! Странное ощущение: под ногами что-то ползло как живое! Это обескураживало сильнее, чем нервное дерганье корабля, толкаемого волнами.