На край света (трилогия) - Голдинг Уильям - Страница 139

Наконец Саммерс немного пришел в себя. Мы уселись на голую койку в опустевшей капитанской каюте. Выяснилось, что новоявленному капитану полагается носить эполет на правом плече. Мой дорогой друг застенчиво признался, что эполет у него действительно припасен – вернее, припрятан, – что, на мой взгляд, отлично характеризовало его скромную, но полную надежд натуру! Плавание изменило Чарльза, так же как и всех нас. Тем не менее я надеялся, что время вернет ему открытость и дружелюбие, коими он когда-то отличался. Несмотря на все мои мольбы сойти на берег, Чарльз отказался.

– Не успеешь оглянуться, они тут что-нибудь непотребное выкинут или вообще сбегут. Люди потеряли всякую осторожность – того гляди, кого-нибудь тюком придавит. Вы не представляете, чего мне стоит эта разгрузка. Хорошо хоть плавание затянулось, и у нас не осталось спиртного.

Я раздумывал, стоит ли сказать другу, что и Бене, и Андерсон рекомендовали его на пост капитана, но немедленно отбросил эту мысль. Вместо этого я не отставал от него до тех пор, пока он не согласился нацепить эполет. На мой взгляд, Чарльза требовалось срочно взбодрить – от потрясения у него наступил упадок. Провалявшийся где-то столько времени злосчастный предмет помялся, позолота стерлась и походила на медь, и в общем казалось, будто огромная птица – какой-нибудь орел или гриф – замарала с мачты плечо новоявленного капитана.

– Изумительно, Чарльз! Можно по-прежнему называть вас Чарльзом? Вы не станете возражать, если с моих губ случайно слетит обращение «капитан»?

– Я брежу.

– Пойдемте на берег, отпразднуем!

– Нет, на берег – к губернатору – я отправлюсь завтра. А сегодня…

Чарльз погрузился в молчание, и я заподозрил поначалу, что его мысли имеют отношении к вере, но вовремя заметил, как его пальцы ласкают деревянный бок койки – словно жених гладит столбики брачной кровати! Он встал, подошел к переборке и погладил ее тоже, постоял у окна, стер со стекла дымку, появившуюся от его дыхания…

– Что с вами?

Чарльз вернулся и снова сел рядом со мной.

– Вам не понять, Эдмунд. День, когда я стал гардемарином и впервые взял в руки секстан… День, когда я предстал перед адмиралтейским советом, где объявили о том, что мне присвоено звание лейтенанта… И вот теперь – капитан! Капитан? Да! И у меня есть корабль – мой корабль!

– Полноте! Вы заслужите и лучший! Капитан.

– Нет, вам не понять…

Наконец я оставил его, чтобы самому устроиться на берегу, в комнате, любезно указанной мне Маркхемом. Ушел я с чувством некоего разочарования, источник которого поначалу не мог определить. Подумав, я решил, что дело в той радости, с которой Чарльз принял командование полуразрушенным, поставленным на прикол судном!

Маркхем еще не вернулся с какой-то встречи. Я решил, что мое уныние и легкое недомогание объясняются голодом и жаждой, а потому отправился в единственное приличное заведение по соседству – где почувствовал себя еще более одиноким. Внезапно я вспомнил о письмах, расплатился и поспешил в губернаторский дворец. Тугая связка адресованной мне корреспонденции лежала на столе Маркхема. Я вскрыл конверт, который, судя по знакомому небрежному почерку, пришел от отца. Как обычно, не заботясь ни о грамотности изложения, ни о деликатности повествования, он сообщал, что крестный мой скончался от апоплексического удара – сказались неумеренные возлияния по случаю вестей о падении корсиканского тирана. Будущее мое лежало в руинах.

Так началось для меня странное время. Мне не давали никакой работы – считалось, что я привыкаю к новой обстановке. На самом деле я сторонился всего нового и постепенно понимал, что скучаю по своим друзьям – тем самым друзьям, с которыми провел прошедший год и которых знал не хуже, если не лучше, своих родных и близких! Олдмедоу, Брокльбанк, миссис Ист, миссис Пайк, Пайк, Боулс, Смайлс, Томми Тейлор, Преттимен, милая миссис Преттимен – почти не осознавая, что делаю, я принял решение их разыскать! Но приятели мои словно испарились – исчезли! – и даже Чарльз совсем пропал, погруженный в заботы о нашем старом корыте.

На следующее утро я отправился в губернаторский дворец и навел справки. Преттимен не стал ложиться в больницу, но, говорят, они с женой сняли жилье. Отряд Олдмедоу направился на север, согласно полученному приказу. Никто не знал, куда делись Брокльбанки…

И так со всеми. Прибыл Чарльз – по всей форме, с эполетом и так далее! – уединился с Филлипом и вышел вдохновленный, лелея планы по установке в гавани новых бакенов. Я дошел с ним до корабля, который словно бы никогда не покидал, но и там Чарльз пустился в разговоры с Камбершамом о том, как лучше снять с судна пушки, не нарушая его равновесия. Я побродил кругом, словно дух, вернувшийся с того света. Зашел в свою первую каюту, потом во вторую, со следами самоубийства на потолке. Заглянул на полуют, где когда-то, в бурю, с ужасом таращился на гигантские водяные стены. Ладонь, лежавшая на перилах, ощутила какую-то шероховатость. Я пригляделся: то самое место, где клинок Девереля едва не разрубил поручень!

В горле встал ком, словно воспоминание было приятным. Я не мог понять, что со мной творится. Чарльз с Камбершамом толковали о лебедках и баграх, расходясь в каких-то непонятных мне деталях, пока Камбершам не ушел, бормоча: «На каждом корабле свои порядки…». Но и после его ухода Чарльз оставался таким же далеким; я маячил перед ним словно точка на горизонте, в то время как он был занят важным делом – с нашей полусгнившей посудины с помощью плавучего крана следовало снять весь рангоут, за исключением грот-мачты.

Тогда я разыскал Преттименов. Мистер Преттимен оказался весь в каких-то ремнях, вроде сбруи, что позволяло ему ходить на костылях, а впоследствии, возможно, перейти и на трости. Миссис Преттимен погрязла в бумагах и в организации встреч, поэтому не смогла уделить мне больше получаса. Я попытался описать ей свое состояние. Она отложила перо, сняла пенсне и отчитала меня:

– Вам, мистер Тальбот, необходимо чем-нибудь заняться. Нет-нет, здесь ваша помощь не требуется. На самом деле вам вообще не следовало сюда приходить. В губернаторском дворце этого не одобрят. Путешествие стало частью вашей жизни, сэр, но не придавайте ему большего значения, чем на самом деле. Это, как я вам уже говорила, не приключения Одиссея. Это не знак, не символ, не мерило человеческих отношений. Что было – то было, просто некий ряд событий.

– Мне кажется, я нес с собою смерть.

– Что за ерунду вы говорите! До свидания, мистер Тальбот. И не приходите сюда больше – для вашей же собственной пользы.

Все это случилось накануне празднования дня рождения Его Величества. Я по-прежнему пребывал в странном, почти болезненном состоянии. Мистер Маккуори до сих пор не вернулся из поездки, Маркхем и Робертс, второй секретарь, держались доброжелательно, но отстраненно. Им, как и капитану Филлипу, было известно о кончине моего крестного.

Нашу развалюху отбуксировали к плавучему крану и поставили на прикол. Судя по всему, Чарльз вообще не сходил на берег. Иногда, глядя в подзорную трубу, установленную на веранде дворца, я замечал его на борту судна – эполет так и сверкал на солнце.

Празднества усилили мое одиночество. Заместитель губернатора дал обед для самых достойных: в их числе, как мне объяснили, была и группа весьма зажиточных помилованных переселенцев. Обед начался около полудня и продлился до самых сумерек. Капитан Филлип носился с мыслью ограничить количество тостов за здоровье, но не преуспел. В результате главным трезвенником в тот день оказался Эдмунд Тальбот! Я скучал по Преттименам, даже не зная, кого из них мне не хватает больше, я чах от тоски по мисс Чамли – яркой и недоступной звезде севера… Недоставало мне и Чарльза, который надел золотые доспехи и был так уверен в благополучии их дарителя, что совсем не обращал на меня внимания. Так или иначе, начался фейерверк, гладкие воды бухты удвоили его сияние, а я оставил буйную компанию и удалился на веранду, где в одиночестве предался любованию небом и морем – до полного изнеможения.