На край света (трилогия) - Голдинг Уильям - Страница 104

– Нет, мадам.

– Что ж, давайте познакомимся заново, мистер Тальбот. И правда, сейчас самое время – наше знакомство сделает вас более внимательным к тому, где и как вы падаете… Зря вы скривились, сэр! Надеюсь, если вы своими глазами увидите, к чему приводит неосторожность, вы станете более осмотрительны! Мистер Преттимен хочет видеть вас. Я… Если честно, я рекомендовала ему подумать о ком-нибудь еще, но теперь понимаю, что ошибалась.

По-моему, я засмеялся.

– Мистер Преттимен хочет меня видеть? Боже правый!

– Итак, если вы согласны, я приглашу вас к нему завтра утром.

– Конечно, я согласен, мадам. С преогромным удовольствием!

Локон снова соскользнул ей на лоб. Мисс Грэнхем, нахмурившись, вернула его на место.

– К чему так выспренне, мистер Тальбот? Или вам кажется, что с представительницами моего пола иной язык невозможен?

Я только рукой махнул. К счастью, улыбка вернулась на ее лицо.

– Не отвечайте, мистер Тальбот. Вы не обязаны. По-моему, вы меня боитесь. В глубинах вашего сознания наверняка ворочается мысль: «Гувернантка – всегда гувернантка». Что ж, виновата, сэр, простите, приседаю перед вами в книксене, как простушка-молочница.

С этими словами она закрыла дверь. Совершенно потрясенный, я остался стоять, как стоял, вцепившись в поручень. Нет сомнений – мисс Грэнхем без малейшего труда способна разобрать человека по косточкам. Зато мы возобновили знакомство – она сама сказала! Я не люблю ссор, так что перемена в отношениях принесла мне радость и облегчение. Я подошел к выходу на шкафут и выглянул наружу. Палубу заливал белесый лунный свет. Те звезды, что не затмевались луной, медленно плыли меж снастей, как серебристые светляки. Я смотрел на них, пока у меня не закружилась голова. Я заморгал и опустил глаза. По корме, вдоль лееров, матросы медленно подтаскивали тяжелый груз. Они волочили по шканцам что-то огромное, похожее на только что убитого морского зверя. Мимо пробежал Чарльз, меня не заметил и торопливо понесся вверх, следом за своими людьми. Я повернулся, дошел до каюты и затворил за собой дверь. При взгляде на свежую постель меня охватила неприязнь. Сомнений нет – возвращение сюда станет серьезным испытанием. Словно в детстве, когда я проезжал мимо кладбища на закате, а упрямый пони держался слишком близко к могилам. Вот и сейчас… Сколько бы ни твердил я ранее, что человек сам строит свою судьбу и мир вокруг, теперь я не мог противиться воздуху этой каюты, ее атмосфере, существование которой сам же и отрицал! Мне стало трудно дышать. Хорошо хоть, что сейчас тут горели не свечи, к которым я привык; вместо них на гуляющей от качки стене крепко держался яркий масляный фонарь, а вокруг шевелились словно выписанные черной тушью тени. Я прикрутил фитиль, оставив лишь слабый огонек, и решил, что не стану пока раздеваться – надо дать себе время привыкнуть, пусть эта каюта станет чуть более моей, а не их. Разве не держат обожженный палец около огня, чтобы вытянуть жар? Вот здесь сидел Колли. Вот здесь он опирался на локоть, рядом с пером, чернильницей, песочницей – здесь он познал всю глубину ужаса и горя, глубину унижения, столь мучительного, что представить его до конца просто невозможно! И если это унижение, этот душевный мрак исчез без следа, как утверждает мой рассудок, почему у меня мороз по коже? Почему каюта кажется совсем не такой, как раньше? Я стряхнул с себя морок, проворчав что-то о глупом мальчишке, излишне ранимом или, скорее, излишне бестолковом! Даже попытался улыбнуться, правда, улыбка вышла похожей на гримасу. «Разделить долю пассажиров, которые в один прекрасный день станут моими подопечными!» Надо же, какое благородство! Я поймал себя на том, что говорю вслух:

– В будущем, юноша, избегайте благородных порывов. Они как карта, взятая вслепую. Можно вытянуть все, что угодно, от джокера до…

Нет, все-таки я на редкость здравомыслящий человек.

День был долгий. Заснуть будет нетрудно. И все-таки я никак не мог заставить себя разоблачиться и нырнуть в койку. Раздетый человек беспомощен, он не может выскочить наружу, на залитую лунным светом палубу, – если, конечно, не сошел с ума. «Ладно, – подумал я. – Начнем двигаться маленькими шажками». Я улегся одетым на одеяло, и злополучный рым-болт оказался у меня перед глазами. Игра света и тени проникала и сквозь крепко зажмуренные веки, и я снова открыл глаза, решив не обращать внимания на рым-болт, а смотреть только на свежевыбеленный потолок. Тут же выяснилось, что я внимательно разглядываю изрешеченную балку и ту самую выемку, из которой что-то торчит.

Я перевернулся, лег на живот, но качка была сильной и неравномерной – постель подо мной неприятно ерзала. Я взялся одной рукой за край койки, а другой пошарил по стене. Пальцы на что-то наткнулись. Ну, конечно – рым-болт. Просто волосы дыбом! Я чуть было не вскочил, чтобы кинуться на поиски Чарльза – да кого угодно, лишь бы живого, теплого, говорящего! – но взял себя в руки и вцепился в рым-болт с силой, напугавшей меня самого. Крепко зажмурившись, я лежал в позе мертвого Колли, сам холодный, как покойник.

Оцепенение ужаса медленно, но верно сменилось обычным волнением, которое, в свою очередь, перешло в унылую, но спокойную неприязнь. Что было – то прошло. Прошло.

Из каюты Преттимена раздался стон. Я отпустил рым-болт и повернулся на спину. Простреленная балка больше не пугала меня. Глаза мои закрылись.

Не могу припомнить момент перехода от бодрствования ко сну. Скорее всего это случилось незадолго до рассвета: я впал в подобие дремы, похожей на забытье.

Он что-то говорил. Голос звучал точно издалека. Знакомый голос, прерываемый всхлипами. Я никак не мог понять, откуда он раздается. Кто это, ради всего святого?! Странное место, снова и снова озаряемое вспышками безжалостного света. Голос приблизился.

– Ты мог спасти нас!

Мой собственный голос. Я проснулся. За стеклом фонаря дрожал и прыгал огонек. Я потушил его, лег обратно, и лежал так долго-долго, дожидаясь рассвета.

(6)

На рассвете я оделся в задумчивости. Однако жизнь продолжается, и даже муки самопознания не могут заставить человека полностью забыть о желудке!

Пассажирский салон был пуст, если не считать тщедушной фигурки Пайка. Он сидел у окна, примостив лоб на сложенные руки. Я было решил, что он пьян, но, услышав шаги, Пайк с сонной улыбкой поднял голову и снова опустил ее на стол. Что ж, значит, не только в моей каюте трудно заснуть! Я попросил у Бейтса кружку эля – больше все равно ничего не было – и позавтракал по примеру древних. Вернулся в каюту, надел плащ и сапоги и уже намеревался выйти на палубу, но заметил, что мистер Брокльбанк занял мое любимое место: у левого борта, под вантами грот-мачты. Я уселся на стул, не снимая дождевика, и окинул взглядом небогатую коллекцию книг, стоящих на полке в ногах кровати. Вспомнив Чарльза и его подарок – матросскую робу – я потянулся за «Илиадой» и перечел в VI песне историю Главка и Диомеда. Доспехами они обменялись безрассудно, легко сменивши медь на золото. Я даже не знал, из чего сделана моя решимость поспособствовать продвижению Чарльза по службе. Несомненно, его забота обо мне – ванна и сухая одежда, словно бы он был моей нянюшкой – в наших обстоятельствах оказалась настоящим золотом! Я попытался читать, но вскоре обнаружил, что слова куда-то плывут. Неудивительно – спал я мало и беспокойно. Вспомнив, что Чарльз велел надевать плащ только при опасности промокнуть, я отложил книгу и вышел на шкафут. Мистер Брокльбанк ушел. Я устроился под вантами так, чтобы меня обдувал ветер.

Из коридора показался мистер Бене.

– Что ж, мистер Тальбот, ход держим неплохо!

– Погода по-прежнему не подходит вам для того, чтобы изуродовать… я хотел сказать отремонтировать фок-мачту?

– Пока что нет. Но ветер уляжется. К счастью, он не мешает Кумбсу в изготовлении угля.

– Погодите, сэр… Говорят, что в случае крайней опасности мачту можно и срубить…