Туманы Авалона - Брэдли Мэрион Зиммер - Страница 301

Ответом ей было тихое похрапывание. Хоу подсунул старику подушку под голову и сказал:

– Идите, леди Моргейна. Если он вдруг проснется среди ночи, я за ним присмотрю.

Когда они вышли из покоев, Акколон спросил:

– Что с отцом?

– Этой зимой он перенес воспаление легких, – сказала Моргейна. – А он уже немолод.

– И ты вынесла все хлопоты на своих плечах, – сказал Акколон. – Бедная Моргейна… – и он коснулся ее руки. Голос его звучал так нежно, что Моргейна прикусила губу. Тяжелый, холодный комок, образовавшийся у нее внутри за эту зиму, начал таять, и Моргейна испугалась, что сейчас расплачется. Она опустила голову, чтоб не смотреть на Акколона.

– А ты, Моргейна?… Неужто у тебя не найдется для меня ни взгляда, ни слова?

Акколон снова прикоснулся к ней, и Моргейна ответила сквозь стиснутые зубы:

– Подожди.

Она велела служанке принести из чулана подушки и пару одеял.

– Если б я знала, что ты приедешь, то приготовила бы лучшее белье и одеяла и заново набила тюфяк соломой.

– Но я хочу видеть в своей постели не свежую солому, а кое-что другое, – прошептал Акколон, но Моргейна так и не повернулась к нему, пока служанки застилали кровать, приносили горячую воду и лампу и развешивали верхнюю одежду Акколона и кольчугу, которую он носил под одеждой.

Когда все служанки вышли, Акколон прошептал:

– Моргейна, можно, я попозже приду к тебе в комнату? Моргейна покачала головой и прошептала в ответ:

– Лучше я к тебе… Если меня среди ночи не окажется в моих покоях, я это еще как-то объясню, но с тех пор, как твой отец заболел, меня часто зовут к нему по ночам… Нельзя, чтобы слуги нашли тебя там… – И она стремительно, безмолвно сжала его руку. Это прикосновение словно обожгло Моргейну. Затем она вместе с дворецким в последний раз обошла замок, проверяя, все ли заперто и все ли в порядке.

– Доброй вам ночи, госпожа, – поклонившись, сказал дворецкий и удалился. Моргейна бесшумно, на цыпочках, пробралась через зал, где спали дружинники, поднялась вверх по лестнице, прошла мимо комнаты, которую занимал Аваллох вместе с Мелайной и младшими детьми, потом мимо комнаты, где прежде спал Конн вместе со своим наставником и сводными братьями – до тех пор, пока бедный мальчуган тоже не подхватил воспаление легких. В дальнем крыле замка находились лишь покои Уриенса, покои, которые теперь заняла Моргейна, комната, которую обычно держали для важных гостей, – и в самом конце располагалась комната, в которой она уложила Акколона. Моргейна украдкой двинулась к ней – во рту у нее пересохло, – надеясь, что у Акколона хватило соображения оставить дверь приоткрытой… Стены здесь были старыми и толстыми, и Акколон ни за что не услышал бы ее из-за закрытой двери.

Моргейна заглянула в свою комнату, быстро нырнула туда и разворошила постель. Ее служанка, Руах, была стара и туга на ухо, и за прошедшую зиму Моргейна не раз проклинала ее за глухоту и глупость, но теперь это было ей лишь на руку… Но все равно, нельзя, чтобы она проснулась поутру и обнаружила постель Моргейны нетронутой. Даже старая Руах знала, что король Уриенс еще недостаточно оправился от болезни, чтобы спать с женой.

«Сколько раз я повторяла себе, что не стану стыдиться того, что делаю…» И все же ей нельзя было допустить, чтоб ее имя оказалось замешано в каком-либо скандале, – иначе она так и не завершит начатое дело. И все же необходимость постоянно таиться и скрытничать внушала Моргейне глубокое отвращение.

Акколон оставил дверь приоткрытой. Моргейна проскользнула в комнату – сердце ее бешено колотилось, – и захлопнула дверь; она тут же очутилась в жадных объятиях Акколона и тело ее затопила неистовая жизненная сила. Акколон припал к ее губам – похоже было, что он изголодался не меньше самой Моргейны… Ей казалось, что все отчаянье и скорбь этой зимы исчезли, а сама она превратилась в тающий лед, что грозил вот-вот обернуться половодьем… Моргейна всем телом прижалась к Акколону, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

Сколько она ни твердила себе, что Акколон для нее – всего лишь жрец Богини, что она не позволит, дабы их связали личные чувства, – все это развеялось перед лицом вспыхнувшего в ней неистового желания. Она всей душой презирала Гвенвифар: ведь та допустила, чтобы при дворе разгорелся скандал и чтобы люди начали насмехаться над королем, не способным призвать к порядку собственную жену. Но теперь, когда Акколон обнял ее, все доводы Моргейны рассыпались в прах. Моргейна обмякла и позволила возлюбленному отнести себя на кровать.

Когда Моргейна выскользнула из-под бока Акколона, стояла глубокая ночь. Акколон крепко спал. Моргейна легонько погладила его по волосам, нежно поцеловала и вышла из комнаты. Сама она так и не спала, – боялась, что проспит слишком долго и не заметит наступление дня. Сейчас же до восхода оставалось около часа. Моргейна потерла глаза, пытаясь унять немилосердную резь. Где-то залаяла собака, заплакал ребенок – на него тут же шикнули; из сада донесся щебет птиц. Выглянув сквозь узкое окно в каменной стене, Моргейна подумала: «Луну спустя в это время будет уже совсем светло». Воспоминания о прошедшей ночи захлестнули ее, и Моргейна на миг прислонилась к стене.

"Я никогда не знала, – подумала она, – никогда не знала, что это такое – просто быть женщиной. Я родила ребенка, я четырнадцать лет прожила в браке, у меня были любовники… но я никогда, никогда не знала…"

Внезапно кто-то грубо схватил ее за руку. Послышался хриплый голос Аваллоха:

– Что это ты шныряешь по дому в такую рань, а, девица? Очевидно, он обознался и принял Моргейну за служанку; некоторые из них, благодаря крови Древнего народа, были невысокими и темноволосыми.

– Отпусти меня, Аваллох, – сказала Моргейна, взглянув в смутно виднеющееся лицо своего старшего пасынка. За прошедшие годы Аваллох отяжелел, обрюзг, и подбородок его заплыл жиром; маленькие его глазки были близко посажены. Акколон и Увейн были красивы, и видно было, что и Уриенс был когда-то по-своему интересным мужчиной. Но не Аваллох.