Витязи из Наркомпроса - Белоусов Валерий Иванович "Холера -Хам" - Страница 44

И опять они шли, и шли, и шли… Странными мордовскими лесами…

Да, именно это слово: странные! — постоянно возникало у неё в голове… Казалось бы, буквально в двух шагах от райцентра, довольно крупного зажиточного села — и такая страшенная глушь! Ни единого признака человеческого жилья… Ни просек, ни лесных кордонов. Если и есть тропа, то звериная.

— Это запечатанные леса! — опять в своём совершенно непонятном стиле пояснил Филипп Кондратьевич.

А потом, видя, что дикие москвичи его слова ну абсолютно не понимают, добавил:

— Собирается сельский сход, и старики решают: вот, на весь человеческий век в этот лес не ходить, уголь и поташ не жечь, дрова не рубить…

— Что значит, старики? А как же советская власть? Как же партийная организация? — возмутилась Натка, и тут же смолкла, сама собою и пристыженная…

— Понятно, что леса — рубят! Но вдоль железной дороги, в основном, вокруг лагерей. Там и узкоколейки тянут, и дороги лесовозные… А здесь и новообразованный лесхоз еще руку свою не запустил. Пустыня-с! — подвел итог Актяшкин.

И они пошли дальше по запечатанным лесам… Совершенно диким, с огромными деревьями, среди которых изредка встречались крохотные полянки, заросшие такой высокой травой, что Натка скрывалась в ней с головою. Один раз на такой полянке девушка наступила на хвост совершенно какого-то невероятного, почти двухметрового ужа. То есть это она уже потом сообразила, что это был совершенно безобидный ужик: а сперва под её ногой, по щиколотку погрузившейся в палую хвою, вдруг зашевелилось что-то огромное, аспидно-блестящее живое… И Натка вдруг поняла, что уже сидит на руках у ошеломленного Бекренева. И при этом тихо визжит… Как и когда она туда запрыгнула, осталось тайной для их обоих.

А потом, по нужде подальше отойдя в сторонку, Натка вдруг почувствовала, что земля под её ногами стала мерно колыхаться… Причем под её лаптями не выступило ни капли коричневой болотной воды! Так плотен был торфяной покров. Очень осторожно, не поворачиваясь, стараясь ступать в свой след, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. И больше старалась так далеко от своих спутников не уходить.

Было еще одно чудесное приключение. Натка просто шла, шла и вдруг замерла в удивлении от запаха. Пахло земляникой, да так, что она даже не могла себе представить, что такое бывает. С замиранием сердца, в ожидании чуда она сделала еще несколько шагов, выходя из лесной полутени на яркий свет и обомлела… Вся поляна была просто красная от земляники. Как бывает весной целый луг ярко-желтых одуванчиков, летом — луг, покрытый белоснежными ромашками, так большая-большая поляна была красной от земляники. Собрать ее всю было невозможно. Она присела, ела, ела её полными горстями, окрашивая щеки земляничным соком, сбегала к Филиппу Петровичу за берестяным туесом, собрала дополна. Не было даже заметно, что кто-то здесь когда-нибудь побывал. Наверное, останься она там дальше, единственный, кого она могла бы встретить, — это был бы мордовский медведь, тоже собравшийся по землянику. Но ей, горожанке, это и в голову не приходило.

— Что-то это дело весьма странное, помилуй Бог! — со степенной осторожностью, вытирая красный от полуденного жара, лоб, сказал Савва Игнатьевич. — Не слишком ли рано для землянички-то? Ведь она сейчас только еще цвести должна…

Филипп Кондратьевич в ответ только усмехнулся… И пояснил, как всегда, непонятно:

— Это ведь сиротский лес.

И они пошли дальше… Выйдя через пару часов на совершенно заросшую молодым подлеском дорогу. Лес по сторонам был по прежнему совершенно безлюдный. Натку поразило то, что прямо на дороге росли грибы…

— Он очень красив, этот ваш мордовский лес, только временами что-то страшен. — совершенно не понимая, к чему она это вдруг говорит, сказала Натка.

Но Актяшкин её, кажется, понял:

— Может быть, потому что он весь переполнен страданием? Это ведь не те Саровские леса, хоть и близко лежащие, где спасался преподобный Серафим. Я вообще думаю, мы совсем не осознаем, что вообще тут происходит с землей, с деревьями… и какое взаимодействие существует между природой и живущим в ней человеком?

Идя со своими друзьями по заросшей дороге, Натка по сторонам её видала ещё многие удивительные вещи. Например, круглую, словно гигантским циркулем размеченную, поляну, покрытую какой-то редкой, ярко-зеленой, тонкой и высокой травой. И в той траве по всей этой большой поляне — алели шляпками громадные красные мухоморы. Эта поляна казалась в своей гнетущей тишине словно бы заколдованной. Еще по сторонам там были муравейники. Никогда в жизни она не видела таких гигантских муравейников, уже издали духмяно пахнущих спиртовой кислотой, метра полтора-два высотою. Вокруг этих муравейников росли сизые свинушки. Они стояли плотно, шляпка к шляпке, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города.

— Вот, сейчас выйдем к Старожительству…, — оптимистически произнес точно сбрызнутый живой водой, ни капельки не запыхавшийся после долгого перехода Филя. — Домик это, охотничий. Начальство районное зимой сюда ездит, поразвлечься… Какой же мордвин не охотник?

— На красного зверя ходят? — на ходу закурив, и сунув погашенную спичку в карман, спросил Валерий Иванович.

— Да что вы! Нельзя. Лиса, это же наш сакральный символ, живое олицетворение нашего национального мордовского разгильдяйства, хитро… э-э… умности и пьянства…

— Как это, лиса — и вдруг символ пьянства? — не поняла Натка. — В русских сказках лиса…

— Так это в русских! А вот в сказках мордовских…, — и тут Актяшкин мановением руки остановил свой отряд. — Приехали. То есть пришли… В доме кто-то есть…

«Кто-то там есть…» — от этих слов у Натки стало нехорошо… думаете, на сердце? и на сердце тоже. А так, девушку просто замутило от страха. Один раз они давеча уже заходили в один такой уютный, гостеприимный домик. Где их среди бела дня потчевали ароматным чайком давно уж сгинувшие поэты…

Нет, никаких особенных ужасов в том домике Натка не заметила: люди там были, как люди. Веселые, открытые, умные… Стихи читали. Если только постоянно не думать, что все они… (Натка судорожно сглотнула) мертвые, то всё просто замечательно. Багрицкий, вот, видно, так и сам до сих пор ещё не допетрил, что он уже давно всё… («Это ему за „Смерть пионерки“! — непривычно съязвил, обычно человеколюбивый, Савва Игнатьевич — Отринул крест, ввёл стихами своими в прелесть многих малых сих, так и мотайся, стрикулист, теперь между двух берегов!» — «А остальных, тогда за что?» «Право, Валерий Иванович, я и не знаю… Только одно скажу, что настоящий поэт или писатель проживает не одну, свою, жизнь, а множество — заодно ещё и жизни всех своих литературных героев. Недаром говориться, что когда талантливый человек пишет, то его рукой словно кто-то водит… а кто именно? Это вот и называется, одержимость!») Как это странное происшествие вообще с ней могло быть?! И материалистка Натка, шагая по зачарованному лесу, старательно убеждала себя, что это ей всё просто приснилось. Шла, шла, и на ходу малость задремала…

И вот, на тебе! Что, опять?!

Но в домике, утонувшем среди лесной чащи, оказался вполне живой человек. Ещё совсем недавно дородный, ухоженный, а теперь весь какой-то потерянно-жалкий и несчастный, с которого недавний лоск просто сползал клочьями, как шерсть с шелудивого пса…

У человека было чудовищное, страшное горе…

— Это было 2 июня… Сев давно закончен. Зеленеют всходы. Я в глубинке, в колхозе, с тракторной бригадой на подъёме ранних паров. Прибегает вдруг посыльный из конторы колхоза, сообщает, что срочно вызывают в обком ВКП(б), на бюро обкома. Спешу. На случайных попутных машинах добираюсь до Саранска, до обкома. В кабинет, где заседает бюро обкома, не вхожу, а просто влетаю, с улыбкой, радостный. Вижу, что многих знакомых членов бюро нет. На меня сурово глядят незнакомые мне лица. Предлагают сесть за стол. Без единого вопроса ко мне вносится предложение: исключить из партии и снять с работы. Невольно у меня вырывается: за что исключить? За что снять?!