Витязи из Наркомпроса - Белоусов Валерий Иванович "Холера -Хам" - Страница 42

… Расставшись с юным гробокопателем, которого с ласковой заботой опекали основательные бородатые мужики, спутники вновь углубились в лесную чащобу… Вновь мимо их проплывали задевающие облака царевны-ели, сменявшиеся стройными, пропитанные духом ладана колоннадами сосняка или праздничными хороводами берез… Шли они весь день, потом остановились на бивак, потому что Филя решил проскочить одно нехорошее место затемно.

— Вадлей! — как всегда непонятно пояснил он. Что это значит, Бекренев так и не сообразил. То ли опять их проводник перешел на местное наречие, то ли еще что…

Но, когда они шли сквозь пронизанную, словно острыми иглами, светом звёзд шелестящую ветвями лесную ночь, Актяшкин вновь остановил их, чутко прислушиваясь.

Бекренев напряг слух. Действительно, где-то далеко в ночи раздавался стук топоров, визг лучковых пил, доносились невнятные голоса… Потом со скрипом и грохотом наземь рухнуло дерево.

— Плохое место. Очень плохое…, — повторял побледневший так, что это и в ночи было видно, Филипп Кондратьевич.

— Чем же плохое? Лес рубят…

— Лес. Ночью. Не. Рубят. — отчетливо выделяя слова, ответил Филипп. — Ждем утра…

К утру, наполнившему лесную чащу косыми лучами, в которых плавал утренний невесомый туман, звуки загадочной лесосеки стихли…

Сторожким шагом Актяшкин вывел путников на широкую поляну, окруженную поваленным лесом… Но вот странно! Комли срубленных деревьев уже давно потемнели. А вокруг тройки серых и низких бараков не было видно ни единой души… Не дымила ни одна труба, даже на нарядном домике охранников, в вязкой тишине не было слышно ни единого голоса… Только на посеревшем от времени столбе пронзительно скрипела время от времени колыхаемая ветром полу-сорванная табличка: «ОЛП Вадлей. Труд есть дело чести, доблести и геройства».

— Плохое место, Вадлей. — глухо сказал Актяшкин, показывая пальцем на оздоровительный лагпункт. — Сюда обычно посылали больных куриной слепотой. Чтобы те здоровье поправляли… Днём-то они ещё так, сяк… А к ночи вовсе слепли! Могли заблудиться буквально в трех соснах, в двух шагах от вахты… А охранники стоят, смеются… Потому что, когда совсем замороченный зэка вместо зоны к лесу идет, они берут, и в спину ему стреляют! Зэку смерть, стрелку премия…

— А что же сейчас, он заброшен? — удивился Бекренев. — Непонятно! Вон, даже кубики не вывезены? Это вообще ни в какие ворота не лезет. Можно сказать, валюта на земле валяется… Экспортлес гниёт!

— Похоже, брёвна с самой зимы тут лежат…, — авторитетно подтвердил о. Савва.

Дефективный подросток Маслаченко, прыгая, словно козлик, через бревна, добежал до ближнего барака:

— Дядь Валера! Тут снаружи всё проволокой замотано и что-то написано… не по нашему…

«COLOTYPHUS» — прочитал всё объяснившее, большими красными буквами, написанное на дверях зловещее слово Бекренев…

— Что это значит? — спросила удивленная Наташа.

— Тиф это, брюшной…, — ответил много чего повидавший о. Савва. — Полагаю, что внутри барака — больные. Были.

Так и оказалось. Правда, над мумифицированными телами изрядно уже поработал лесные звери и птицы… Но человеческие черты еще можно было угадать в лежащих на нарах телах зека. Они лежали на своих нарах рядком, но увы, не все… У сильно исцарапанной изнутри двери на полу тоже чернели две или три скорчившиеся фигуры…

Когда мерно поющий «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущие на ней…» о. Савва смиренно отпевал усопших («Радость-то какая, что меня Господь именно сюда послал! Вот и сделал благое дело! Отпел страдальцев! Слава Тебе, Господи, слава Тебе!»), Валерий Иванович усердно мародерствовал в домике охраны, и за грех сие не почитал. Доблестные стражи бежали из зачумленного места так быстро, что даже побросали опасные бритвы на полочке под зеркалом и оставили украшенную бантом гитару на стене… Присев на аккуратно заправленную малость заплесневевшим одеялом панцирную койку, Бекренев от нечего делать стал её настраивать…

На звон струны в домик заглянула Наташа. Осмотрелась, вздохнула тяжело, плюнула на забытый в простенке портрет разоблаченного доблестными Органами врага народа, Комиссара Госбезопасности Первого ранга бывшего товарища Генриха Ягоды.

Спросила глухо:

— Валерий Иванович… вы всё это знали?

— Э-э-э… что именно?

— Ну вот… про такое…

Бекренев печально вздохнул:

— Эхе-хе… Я и не про такое знаю… Это-то что! Начальная школа, первая группа, вторая четверть… Мелкое, бытовое злодейство.

— Но почему же вы, враг… Не спорьте, я же понимаю… Вы, убежденный враг Соввласти, тогда отсюда не уехали? Не бежали?

— Куда? — печально усмехнулся Бекренев.

И, тихо перебирая струны, запел, задумчиво, будто про себя:

И Бекренев, допев, аккуратно повесил гитару на место… У врага в трофеи он, как и все Добровольцы, брал только обувь, еду и патроны.

… Когда они покидали ставший кладбищем оздоровительный лагпункт, Наташа осторожно спросила Бекренева:

— Но… ведь если они тут все уже давно… то кто же тогда работал? Кто тут ночью лес валил?

— А вы не догадываетесь? — ответил тот.

И Наташа замолчала, страшась услышать ответ…