Витязи из Наркомпроса - Белоусов Валерий Иванович "Холера -Хам" - Страница 38

— Не, мы ить не воры! Мы этих дел не знаем! — замотали кудлатыми бородами сидельцы. — Нам ить не тяжело…

… Буквально через пару минут из рассказа чинно пыхающих табачным дымком мужиков Бекренев понял следующее.

Выдернули их из лесной командировки в Потьму на пересуд. Семь часов они шли по лесовозной дороге, подгоняемые своим конвоиром, поедаемые мошкой да оводами. Потом конвоир на жаре малость подустал, и дальше уж ехал у них на закорках. Поочередно, чтобы им обидно не было.

Пришли к переезду, а тут как раз и поезд… Приехали в поселок, дошли до суда, и объявили им там новый срок, добавочный, как злостным саботажникам, потому как работали они очень хорошо, чем и заслужили себе скощуху, получая зачеты за перевыполнение нормы каждый Божий день. Осенью уже на свободу, дурни стоеросовы, с чистой совестью намыливались… А промфинплан за них потом выполнять кто будет, Пушкин, что ли? Вот им и добавили от щедрот.

На радостях (потому как лесорубы они были действительно знатные! и из-за такой сущей ерунды, как УДО, лишаться их никто в лагпункте не хотел!) конвоир приковал их браслетами к этой самой лавочке на майдане, да и рванул погудеть в шалман. А мужики сидели-сидели себе, стало им скушно, потому как они уже пять лет ничего, кроме пеньков не видали. И еще пять лет ничего другого уж верно не увидят! Встали они, взяли с собой чудную барскую лавочку и пошли малость прогуляться, да полюбоваться на местные достопримечательности… А бежать они не согласные. А если написать прошение, как ваша ученая барышня предложила? Ага, это мы знаем, знаем! Приклейте две марки, поможет вам как покойнику припарки… Ну, спаси тя Христос. Благодарствуйте за курево.

И, взвалив лавочку на плечи, словно Иисус Крест Свой, пошли они дальше… Гулять.

— Когда говорят о долготерпении, кротости и безответности великорусского мужика, надо помнить: всё это относится лишь к его индивидам. — с печалью глядя им вслед, задумчиво сказал Филипп Кондратьевич. — А ведь великорусский народ an mass — это совсем другое дело. Во времена смут, революций и войн он не раз показал миру свое настоящее: сильное, отважное и свирепое в праведном гневе, лицо. Показал не раз и… и свою знатную, могучую елду! Русский Народ — это стихийная мощь, от которой еще многим не поздоровится…

При этих его словах дефективный подросток Маслаченко уже привычно округлил глаза, а о. Савва несколько ехидно произнес:

— Мню, Валаамова ослятя опять рекоши? Не пойму я что-то вас, Филлип Кондратьевич, когда же вы подлинный: сейчас, или когда, к примеру, по — мордовски говорите?

— Ну, во-первых, мордовского языка по сути своей не существует. Есть языки мокша, эрьзя, шокшанский, соомский, каратайский и терюханский (смесь эрзянского и татарского)… А во-вторых, вот вы крест свой наперсный под рубахой носите… А ведь это неправильно? Он носится поверх облачения, ризы или рясы, в партикулярном платье же он недопустим, как ношение погон на пиджаке… Но вы же его так носите, скрытно? Тем более, что наперсный крест бывает либо серебряный, либо золотой, а у вас медный? Вы, часом, сами не из катакомбников будете?

— Нет, это меня преп. Дионисий в Свято-Даниловом монастыре благословил Таинства исполнять по сокращенному чину… когда открытое служение угрожает смертной опасностью… сие каноном допускается, да… Но вот что? Где бы нам молока всё же для нашего хлопчика добыть?

— Может, здесь? — указал Бекренев на высокие, закругленные сверху окна на первом этаже нарядного, с эркерами, двухэтажного дома, украшенные поверху плетеными гирляндами лепных плодов и цветов, свисающих из алебастрового рога изобилия…

… Стоя у высокого, застекленного прилавка, на котором горкой серебрились торцы прямоугольных плиток «Мокко» и «Золотого Ярлыка», «Гимна» и «Дирижабля», вдыхая ароматный запах молотого в специальной электрической машине кофе, Бекренев смотрел, как Наташа с восторгом тычет пальчиком в хрустальные вазочки:

— Вот, мне только немножечко, по паре штучек всего, только вкус попробовать… «Мишка-сибиряк», «Красная Москва» и «Золотая нива»… И еще дайте «Броненосец Потемкин», «Мистер Твистер», «Коломбина», «Эсмеральда», «Ковер-самолет», «Наше строительство», «Тачанка» и «Шалость»… А пирожные у вас какие-нибудь есть?

— Разумеется, у нас всё есть! — ответствовал одетый в белоснежный халат дородный продавец. — Есть «Мокко», «Дипломат», «Зандт», «Манон», «Миньон», «Баумкухен», «Отелло» и «Калач». «Отелло», изволите ли видеть, шоколадный, как мавр, а «Калач» будет из безе — круглый, белый и пышный. Такой могла бы стать Дездемона, проживи она подольше, коли бы её Отелло не озверелло… С вас всего будет пять двадцать… О, извините-с… — в глазах приказчика светилось явное огорчение. — Рублики мы не берем-с!

— У вас что же, тут Торгсин? Всё только на золото? Или на доллары? — ощетинился Бекренев.

— Хе-хе… Шутить изволите. Продаем товары-с только на наши боны-с! — и продавец продемонстрировал им две красиво исполненные типографские бумажки, на котором значилось: на одной «Расчетный знак УЛЛП ГУЛАГ НКВД. Пять рублей. 1937 год» и «Расчетный знак Управления Северных лагерей Камурлаг N9, достоинством 3 руб. 1937 г.» на другой. — Как видите, валюта дружественных государств у нас тоже в ходу…

— Вот это и называется, власть не Советская, а Соловетская…, — покрутил головой Валерий Иванович. — Наркомфин, чьи денежные знаки обязаны к принятию в любые платежи на всей территории Союза, под страхом уголовного наказания, нервно курит в сторонке…

— Может, у вас тут и законы свои в ходу? Вашего и дружественного государств? — с вызовом спросила Наташа.

Не известно, до чего бы они с продавцом договорились (да принял бы он вольные деньги! Конечно, принял бы. По курсу два советских рубля к одному соловецкому…), только в кондитерскую, стуча высокими каблучками туфелек крокодиловой кожи, вошла молодая дама…

Валерий Иванович таких, честно говоря, не видал таких декаденток аж с 1913 года. Высокое стройное тело её, тесно, как перчатка, до изящных щиколоток облегало шелковое платье черного, как страстная аргентинская ночь, цвета, в боковом скромном разрезе которого, высотой всего до середины бедра, мелькала стройная ножка в сетчатом черном чулке. На обнаженных плечах красавицы при каждом её шаге взрывалось острыми лучиками света переливающееся бриллиантовыми искрами ожерелье… Совершенно не похожее на бижутерию. Роскошные плечи красавицы обнимало невесомое шиншилловое манто. Единственное, что несколько выбивалось из классического довоенного образа мадам-«вамп», была трех-хвостая рабочая плетка, свисавшая на кожаном темляке с её правой, тонкой, аристократической руки.

Увидев новую покупательницу, продавец изогнулся в низком поклоне:

— Здравствуйте, Мама…

Не отвечая на его приветствие, женщина-хищник холодно и томно произнесла, капризно изгибая тонкие карминно-алые губы, и глядя куда-то поверх головы продавца:

— Мой заказ.

— Извольте, извольте… Прошу вас, Мама! На ваш счёт записано-с…, — и протянул над прилавком изящно упакованную коробочку, кокетливо перевязанную алой атласной лентой.

Дама приняла её, не соизволив поблагодарить приказчика, затем скосила фиалковый взор на Наташу, и вдруг засюсюкала умильно:

— У-тю-тю-тю… О, а мы тоже сладенькое любим? А денежек у нас нету… Ай, ай… какая беда! бедная девочка… Трофим! Запиши-ка и это на мой счет.

Взяла, не глядя, из рук продавца бумажный кулек, царственно протянула его Наташе, быстро окинув её каким-то липким взглядом с ног до головы:

— А ты так ничего… Славненькая… Горняшка? Или кошка ветошная? Ну да это всё одно… Мужики-то поди тебя как течную сучку трут? Ой, ой, поглядите-ка, как мы мило краснеть-то умеем… Шарман, шарма-а-ан… Ты вот что, девочка, приезжай ко мне в гости! Не пожалеешь.

И, повернувшись через плечо, вдруг шлепнула Бекренева по заднице:

— Эх, что за попка, как орех! Так и просится на грех… И ты, офицерик, тоже в гости захаживай. Устроим амур-де-труа…

Когда за стремительно вышедшей дамой захлопнулась дверь, ошеломленный Бекренев спросил у продавца: