Гений - Слаповский Алексей Иванович - Страница 97

Надо отдать должное Ростиславу – большинство женщин, побывавших в его руках, никогда его не забудут, пусть как эпизод и случайность, но эпизод яркий, случайность крышесносящая. Они были ему благодарны, а он был благодарен их благодарности, потому что Аугов вообще больше всего на свете любил чью-то любовь к себе – если, конечно, любящий здесь, рядом. Что думают те, кого он оставлял и вычеркивал, его не волновало, потому что он об этом уже не знал и не желал знать.

Так что, строго говоря, он хотел не Светлану, он хотел именно ее любви к себе, пусть всего на одну ночь. Названивая своему вымышленному другу, украинскому спецслужбисту, который якобы был настолько занят, что никак не мог с ним договориться о встрече, он гулял со Светланой по городу, сидел с ней в кафе, выбирал себе и ей номер в гостинице, придумывал повод зайти к ней, а сам пробовал в тестовом режиме все известные ему способы съема:

● был легким, остроумным, простодушно наглым;

● становился проницательным, мудрым, старшим;

● превращался в разочарованного, горького, уязвленного несчастной любовью;

● достоверно изображал силу и повелительность, которой, он знал, многие женщины доверяют на слово;

● еще достовернее оборачивался слабым, ищущим, почти умоляющим о помощи;

● сбрасывал все маски и открытым текстом доказывал Светлане, что близость с ним, Ростиславом, для нее просто необходима, потому что иначе она а) не узнает, что такое настоящий секс, б) не сумеет подарить радость своему будущему или даже пусть имеющемуся сейчас в наличии любимому мужчине.

Пункт б) был его секретным и неожиданным оружием, которым Аугов пользовался экономно, но эффективно. Однажды он был на свадьбе какого-то дальнего родственника, в загородном доме, и сумел убедить богатую невесту, очень любившую бедного жениха, но сомневавшуюся в его любви, что, взяв всего лишь один экспресс-урок у Ростислава, она навсегда покорит жениха своим искусством, и невеста взяла этот урок. После этого, правда, захотела сбежать с Ауговым с собственной свадьбы – пришлось Ростиславу срочно дать деру.

На Светлану ничего не действовало, она будто не замечала подъездов Ростислава, хотя при этом, конечно, все видела, все отражалось в ее умных и ласково-насмешливых глазах загадочного цвета – голубиного, как назвал этот цвет Евгений, но Аугов этого не знал.

И вот она принимает душ, а Ростислав листает страницы с фотографиями и текстом на трех языках, оставшись в ее номере благодаря крайнему своему средству, тому способу осады, который он сам презирает у других мужчин, а именно: упрямство и тупость.

Мне говорят, что уже поздно, а я не слышу.

Мне говорят, что пора спать, а я говорю, что не хочется.

Мне говорят, что вообще-то есть свои личные дела, а я отвечаю: да пожалуйста, занимайся, не помешаю!

То есть он включил влюбленного дурака. Дескать, ничего не могу с собой сделать, переклинило меня, несчастного.

Сейчас она выйдет, надо упасть на колени, руки целовать, умолять и так далее. Вплоть до насилия. Неужели ты и на это мог пойти? – ахнут друзья Аугова, которых у него пока нет, но когда-нибудь заведутся – когда возраст уже не позволит им быть соперниками Аугова по жизни и женщинам. И Ростислав, то есть к тому времени уже полнозвучный Ростислав Вячеславович, лукаво кхекая старческим смешком, скажет: «Не только мог, но, бывало, и шел в особых случаях. Когда безошибочно чувствовал, что женщина хочет насилия, а они почти все желают это испытать хоть раз в жизни. И когда знал, что женщина настолько добросердечна, что простит, если он потом объяснит ей, что сошел с ума от любви, не помнил себя и готов теперь хоть в тюрьму, хоть на смерть, как те дурачки, что имели дело с Клеопатрой».

Ростислав нервничал, готовясь к этому, прислушиваясь к шуму душа, меняющего свою тональность в зависимости от того, какая часть тела была под струями. Захлопнул папку и вдруг понял, что из всех возможных вариантов обольщения Светланы выбрал в итоге самый провальный, будто нарочно обрекая себя на неуспех.

Странно, сказал сам себе Аугов.

И сам себе ответил: ничего странного. Ты занимаешься Светланой, ты без умолку говоришь, ты убеждаешь себя, что на все готов, ты не даешь передышки своему уму, потому что, как только остановишься, тут же подумаешь о той, о ком тебе по-настоящему хочется думать. О Маргарите, о Марго, о Рите. Не в том дело, что с ней ничего не вышло и тебя грызет желание реванша. Все проще – запала в сердце эта рыжеволосая провинциалка, вскрыла в тебе то, о чем ты не подозревал. Чего ты хотел бы, скажи честно. Да ничего, только бы быть рядом и видеть ее. Как награда – взять в ладонь прядь ее золотых волос и держать, и молчать, и ничего больше от нее не желать, даже ее любви.

И ведь она даже не красавица, если судить по меркам, привычным Аугову, а мерки эти близки к общепринятым современным стандартам. Ростислав этого ничуть не стесняется, он любит эти стандарты так же, как и стандарты отелей-лайнеров, их ожидаемые интерьеры, потрафляющие вкусам обывателей всего мира, запахи освежителей в лифтах и коридорах, напоминающие запахи дорогих духов и заставляющие каждого их нюхающего чувствовать себя тоже дорогим. Не оригинальничай, будь сам стандартен, но стандартен по первому классу, и станешь желанен в этом мире, который уже не хочет неожиданностей.

Какая-то глупость лезет в голову. Не нужна мне эта Рита, и я ей не нужен, Рите нужна только своя маленькая жизнь, а в ней маленькая зарплата и маленький ребенок. И от меня она захочет зарплаты и еще одного ребенка, а высшее счастье – накормить ужином усталого мужа. Нет, это не для меня, сказал мысленно Аугов и, как только сказал, так почему-то и представил, будто наяву: он сидит за столом у летнего открытого окна, вечером, сидит в трусах и майке-алкоголичке, сняв свою трудовую робу, шумно хлебает щи, прея лбом, утирает рукой взмокший от наслаждения нос, а перед ним сидит Рита в халатике, полы которого приоткрывают молочную белизну, сидит с двумя детьми, один ее, уже готовый, а второй от Ростислава, недавно рожденный, она кормит его грудью, и Ростислав, засмотревшись, забывает даже есть и говорит:

– Я тоже хочу.

– Не наломался на работе? – польщенно улыбается Рита.

– Нешто это налом? – кряжисто скажет он. – Вот на шахте я уголь ворочал, это был налом, а лес валить – одна утеха! А чё? Свежий воздух, прохлада, чистый курорт!

– Ишь, двужильный. Ну, годи маленечко, уложу ребят, тогда потолкуем.

– Я и молча могу.

– Именно, что от тебя слова мужского не дождешься к женщине, а нам нравится же!

– Мало чё вам нравится, мне, мож, нравится, когда меня в зад целуют, я ж не прошу.

– И попросил бы – вдруг соглашусь?

– Да неужто?

– На слове-то не лови, бесстыдник!

– Между прочим, я про зад фигурально сказал, а могу и по правде.

– То есть по правде даже и не это, а другое?

– Может, и другое!

Так говорят они пустые слова, но не пустые на самом деле, это они так играют, они так дразнят друг друга, коротая время до ночи. И может, удастся дотерпеть, а может, как не раз уже бывало, Ростислав не сдюжит, лапнет проходящую мимо Риту за руку, притянет к себе и задышит ей в смеющееся лицо:

– Пока ты уложишь, я сам засну. Мож, в ванную заглянем?

– Ростя, ты чего, вообще, что ль?

– Ну, как знаешь, – отпустит руку Ростислав.

Она отойдет и тут же вернется, негромко спросит, глядя не на него, а на детей:

– Совсем терпежу нет?

– А ты не видишь? – покажет он.

– Прикройся, кобелина, дети же, старший все понимает, у него у самого уже по утрам торчок карандашиком.

– Чё, правда? Мужик!

– А то. Ладно, иди, а я через минутку.

И Ростислав срывается с дивана и – в ванную и там ждет, счастливо изнывая, радуясь за себя, что так желает жену, и за нее, что и она его желает.

Из ванной – то есть не той, которую представил помимо своего сознания Аугов, а из гостиничной – вышла Светлана. В белом халате с вышивкой по кармашку: «Premier Palace Hotel Kharkiv». Эта гордая надпись тут везде – на упаковках гелей и шампуней, на полотенцах, на салфетках, на наволочках, простынях и одеялах, чтобы ни на секунду не забывали гости, где они находятся.